Вторник, 06.12.2016, 20:55

     



ПОРТФОЛИО УЧИТЕЛЯ-СЛОВЕСНИКА   ВРЕМЯ ЧИТАТЬ!  КАК ЧИТАТЬ КНИГИ  ДОКЛАД УЧИТЕЛЯ-СЛОВЕСНИКА    ВОПРОС ЭКСПЕРТУ
МЕНЮ САЙТА

МЕТОДИЧЕСКАЯ КОПИЛКА

НОВЫЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ

ПРАВИЛА РУССКОГО ЯЗЫКА

СЛОВЕСНИКУ НА ЗАМЕТКУ

ИНТЕРЕСНЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ПРОВЕРКА УЧЕБНЫХ ДОСТИЖЕНИЙ

Категории раздела
ЛОМОНОСОВ [21]
ПУШКИН [37]
ПУШКИН И 113 ЖЕНЩИН ПОЭТА [80]
ФОНВИЗИН [24]
ФОНВИЗИН. ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [8]
КРЫЛОВ. ЕГО ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [6]
ГРИБОЕДОВ [11]
ЛЕРМОНТОВ [74]
ЛЕРМОНТОВ. ОДИН МЕЖ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ [131]
НАШ ГОГОЛЬ [23]
ГОГОЛЬ [0]
КАРАМЗИН [9]
ГОНЧАРОВ [17]
АКСАКОВ [16]
ТЮТЧЕВ: ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК И КАМЕРГЕР [37]
ИВАН НИКИТИН [7]
НЕКРАСОВ [9]
ЛЕВ ТОЛСТОЙ [32]
Л.Н.ТОЛСТОЙ. ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [16]
САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН [6]
ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ [21]
ДОСТОЕВСКИЙ. ЕГО ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [7]
ЖИЗНЬ ДОСТОЕВСКОГО. СКВОЗЬ СУМРАК БЕЛЫХ НОЧЕЙ [46]
ТУРГЕНЕВ [29]
АЛЕКСАНДР ОСТРОВСКИЙ [20]
КУПРИН [16]
ИВАН БУНИН [19]
КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ [122]
АЛЕКСЕЙ КОЛЬЦОВ [8]
ЕСЕНИН [28]
ЛИКИ ЕСЕНИНА. ОТ ХЕРУВИМА ДО ХУЛИГАНА [2]
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ [25]
МАРИНА ЦВЕТАЕВА [28]
ГИБЕЛЬ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ [6]
ШОЛОХОВ [30]
АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ [12]
МИХАИЛ БУЛГАКОВ [33]
ЗОЩЕНКО [42]
АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН [16]
БРОДСКИЙ: РУССКИЙ ПОЭТ [31]
ВЫСОЦКИЙ. НАД ПРОПАСТЬЮ [37]
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО. LOVE STORY [40]
ДАНТЕ [22]
ФРАНСУА РАБЛЕ [9]
ШЕКСПИР [15]
ФРИДРИХ ШИЛЛЕР [6]
БАЙРОН [9]
ДЖОНАТАН СВИФТ [7]
СЕРВАНТЕС [6]
БАЛЬЗАК БЕЗ МАСКИ [173]
АНДЕРСЕН. ЕГО ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [8]
БРАТЬЯ ГРИММ [28]
АГАТА КРИСТИ. АНГЛИЙСКАЯ ТАЙНА [12]
СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ [33]
ФРИДРИХ ШИЛЛЕР [24]
ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС [11]
СТЕНДАЛЬ И ЕГО ВРЕМЯ [23]
ФЛОБЕР [21]
БОДЛЕР [21]
АРТЮР РЕМБО [28]
УИЛЬЯМ ТЕККЕРЕЙ [9]
ЖОРЖ САНД [12]
ГЕНРИК ИБСЕН [6]
МОЛЬЕР [7]
АДАМ МИЦКЕВИЧ [6]
ДЖОН МИЛЬТОН [7]
ЛЕССИНГ [7]
БОМАРШЕ [7]

Статистика

Форма входа


Главная » Файлы » СТРАНИЦЫ МОНОГРАФИЙ О ПИСАТЕЛЯХ И ПОЭТАХ » ШОЛОХОВ

Часть третья «Дело Шолохова». ГЛАВА IX
05.01.2016, 14:26

Однажды, в один из октябрьских дней 1938 года, когда Шолохов работал у себя в кабинете, в мансарде, его позвала снизу Мария Петровна:

— Михаил Александрович! К тебе электрик.

— Какой электрик? — встрепенулся Михаил. — Разве мы вызывали?

— Нет, не вызывали, но он говорит — плановая проверка проводки. Хочет посмотреть и мансарду.

— Вот как… Ко мне уже Меньшиков посылал человека телефон проверять. Помнишь? Потом мы с Луговым решили почтовых голубей завести. Ну, пусть идет…

По крутой лесенке кто-то затопал неловко, со стуком. Дверь приоткрылась:

— Можно?

— Входи.

Вошел, припадая на одну ногу, электрик в большой, закрывающей верхнюю часть лица кепке.

— Здравствуй, Миша, — тихо сказал он и снял кепку.

Шолохов ахнул. Это был Иван Погорелов, постаревший, осунувшийся, с сединой на висках. Они крепко обнялись.

— Иван! Откуда ты? Какими судьбами? За столько лет ни разу не приехал, не написал! Что это за маскарад? Ты же вроде в органах давно не работаешь?

— Да что, думал, к знаменитому человеку лезть? У тебя, наверное, теперь столько друзей юности появилось, что за десять жизней не заведешь!

— Ну, это ты зря! Таких, что мне жизнь спасали, было мало! Да ты садись, садись! Сейчас пойдем обедать, заставим Марию Петровну нам бутылочку выдать. А то она меня на голодном пайке держит, взаперти — ни водки мне не дает, ни на рыбалку не отпускает. Гонит сюда, в мансарду, за письменный стол. Гнусная форма эксплуатации человека человеком! Ну, ничего, сейчас и мы ее поэксплуатируем. Закажем ей жареных пескариков, залитых яйцами. Ну, рассказывай, рассказывай!

Погорелов присел, огляделся по сторонам.

— А ты вот, я слышал, про «телефониста» говорил… — негромко сказал он. — Тебя только по телефону слушают или вообще?

— Если и слушают, то не здесь. В мансарду я этого «телефониста» не пускал. Здесь вообще не бывает посторонних. А с улицы, как сам понимаешь, сюда не проникнешь.

— Хорошо, — кивнул Погорелов. — Вот какое дело у меня, Миша… Из органов, как ты, наверное, знаешь, я ушел давно и не совсем по своей воле. Покойный Резник постарался… Был я на партийной работе. Последнее время работал партсекретарем Индустриального института в Новочеркасске. Тебя от него в Верховный Совет выдвинули. Я, между прочим, этот институт закончил, стал инженером-электротехником. Еще до того, как ты на встречи с избирателями приезжал, местные энкавэдэшники обнаружили в нем организацию врагов народа. Была она там или нет — мне неведомо. Кой-какие бывшие оппозиционеры, конечно, в парторганизации были, как и везде… Меня не тронули, но влепили строгий выговор за политическую близорукость и уволили. Остался я без работы, кое-как перебивался за счет жены. Потом и ее выгнали с работы. Насилу устроился учеником электрика — в мои-то годы! И тут вдруг вызывают меня в Ростов, в НКВД. Поехал. Прихожу туда, а меня ведут сразу к начальнику, к Гречухину. У него сидит Коган, его зам. Только сел, Гречухин мне говорит: «Враги народа из твоей бывшей парторганизации дали много показаний на тебя. Нам надо бы тебя арестовать. Дело пахнет «высшей мерой». Но мы хотим тебе как бывшему чекисту дать возможность себя реабилитировать. Ты получишь задание, и задание, конечно, трудное. Ты согласен?» «А подумать можно? — спрашиваю. — И ознакомиться одновременно с показаниями врагов народа? Мало ли что они наговорят — на то они и враги». «Нет, — говорит Гречухин, — нельзя. На раздумье тебе — всего минута. А потом ты пойдешь либо выполнять задание, либо — во внутреннюю тюрьму». «Ну, тогда я пойду выполнять задание», — отвечаю. А там, думаю, посмотрим, главное, отсюда выйти. «Молодец! — похлопал меня по плечу Гречухин. — Вот тебе задание: поехать в станицу Вешенскую, войти в доверие к писателю Шолохову и быстро собрать на него компрометирующие материалы, достаточные для его ареста». У меня так челюсть и отвисла: неужели, думаю, знают о нашей с тобой встрече в 22-м году? А если знают, то почему именно мне дают такое задание? В наказание, что ли? «Ну, что онемел? — спрашивает Гречухин. — Имя Шолохова так на тебя действует? «Тихий Дон» и прочее? Ты не бойся — это не мы придумали, Сталин и Ежов в курсе. Шолохов готовит контрреволюционное казачье восстание, основу которого составят сформированные два года назад казачьи дивизии. Необходимо его разоблачить, дивизии эти расформировать. Для этого, сам понимаешь, нужны серьезные основания. Шолохов слишком известная фигура. Но если ты таких оснований не найдешь — тебе поступит приказ просто ликвидировать Шолохова. Действовать будешь в тесном контакте с местными органами». Смотрю я на Гречухина и думаю: да нет, вроде бы не знает он о нас, коли так говорит. Ты представляешь, какое совпадение! Небось был бы Резник рядом, сразу бы сказал, да прибрал его вовремя Господь. Ну, думаю, судьба! Тут уж я отказываться-то и права не имею, а то найдут кого другого тебя шлепнуть! «Ладно, — говорю, — готов». Гречухин мне — лист бумаги. «Пиши подписку, что в случае разглашения тайны кому бы то ни было ты согласен подвергнуться высшей мере наказания без суда и следствия». «Что-то я не слышал никогда о таких подписках», — с сомнением заявляю. «Ты и о задании таком вряд ли когда-нибудь слышал! Поэтому и расписка особенная. Никому, понял, если хочешь жить! Даже если сам Сталин тебя об этом спросит, ты должен молчать, потому что приказы о ликвидации известных людей напрямую не отдаются». Хорошо, пишу, а сам думаю — хрен с тобой, лучше такая подписка, чем типовая, потому что эта — явно незаконная и на нее можно плюнуть. Если, конечно, жив останешься. «Ну, всё, — говорит Гречухин. — Все подробности и детали плана обсудите завтра с Коганом и Щавелевым на конспиративной квартире». Коган мне — адрес, а я говорю: «Я город плохо знаю, нарисуйте мне, пожалуйста», — и протягиваю ему свою записную книжку. Он мне рисует в ней планчик, пишет название улицы, остановку трамвая. Вот она, эта страничка, — Иван вытащил книжку, развернул, показал Михаилу. — Назавтра встретились с Коганом, обсудили все. Я теперь — электрик МТС, должен тебе здесь обрубить на хрен провода или устроить короткое замыкание, а потом возиться три дня, входить к тебе в доверие. Каждый день я должен докладывать о результатах Лудищеву, начальнику вашего районного отдела НКВД. Он уже выбивает из местных казаков показания, что ты — организатор повстанческих групп на Дону. А теперь, Михайло Лександров, давай думать, как нам выходить из положения. Я-то смерти не очень боюсь, но у меня в Новочеркасске семья. Не хотелось бы, чтобы она пострадала.

— Молодец, что пришел! — сказал потрясенный рассказом Михаил. — Хотя едва ли такой мужик, как ты, мог поступить иначе. Годы прошли, а ты все такой же! Вот кому надо областной НКВД возглавлять! Ты не знаешь, откуда там столько придурков берется?

— Дураков не сеют, не ростят, они сами родятся, — улыбнулся Погорелов. — Однако смех смехом, но, думаю, не такие Гречухин с Коганом дураки, чтобы меня сюда одного послать. Кто-то может получить такой же приказ, как и я, в том числе и о твоей ликвидации. Не исключено, что он сейчас наблюдает за домом. Да и о Луке Мудищеве вашем с его костоломами не забывай. Надо нам поторапливаться с решением.

— Едва ли Сталин в курсе, — задумчиво сказал Михаил. — Он бывает всякий, но подобной ерундой не станет заниматься. Не тот масштаб!

— Тебе виднее. Если так, значит, надо искать защиты у Сталина.

Михаил взял лист бумаги, написал записку Луговому. Потом спустился вниз.

— Маруся, — сказал он жене, — надо отнести эту записку Луговому, только не беги прямо в райком, а спокойно пройди по улице, зайди в лавку, а уж потом — к Петру. Да, скажи маме, пусть приготовит кошелку с едой, как мне на рыбалку.

— Да что случилось?

— Потом скажу. Иди скорее.

Через полчаса пришел Луговой. Михаил познакомил его с Иваном, все рассказал. Рябоватое узкое лицо Лугового побледнело.

— Я тоже думаю, что надо ехать в Москву, пробиваться к Сталину, — сказал он. — Я посидел, знаю кое-что об их методах. Скорее всего, они пойдут на твою ликвидацию. «Организатор повстанческих групп» — это уже все было… Потом уничтожат исполнителя и объявят, что враги народа, белоказаки или там троцкисты, расправились с Шолоховым. Помните убийство Кирова? Ехать нам надо всем вместе и прямо сейчас.

— Вместе не получится, — покачал головой Михаил. — Ничего особенного в том, что мы с тобой вдвоем едем в Москву, никто не увидит. А вот если с нами поедет Иван, гречухинцы сразу поймут, что к чему. Можем не добраться до Миллерова, не то что до Москвы. Тут речь об их голове идет, пойдут на все! Иван должен ехать отдельно от нас.

— Правильно, — согласился Погорелов. — А вам надо ехать не в Миллерово, а через Михайловку, к сталинградскому поезду. Меня высадите где-нибудь на полпути, я старый партизан, не пропаду. Да и «корочка» у меня чекистская есть за подписью Когана. До Москвы доберусь. Наганы в рабочем состоянии? — Иван кивнул на ковер, где среди шашек и ружей углядел револьверы.

— Обижаешь! — сказал Михаил. — Бери, какой нравится. — Он достал из ящика письменного стола патроны, деньги. — Маманя там тебе «тормозок» на первое время приготовила. А потом будешь грабежом кормиться — вам, партизанам, не привыкать. Перед тем как направиться к железной дороге, постарайся купить себе где-нибудь костюм, а свою одежду электрика выбрось. В Москве в ней только собак пугать. Билет до Москвы бери в спальный вагон, там меньше глаз на тебя смотреть будет. Денег не жалей, здесь достаточно. Ты, Петро, в райкоме никому не говори, что уезжаешь. Позвонишь потом из Москвы.

— Ну что ж, тогда в дорогу, други! — воскликнул Погорелов. — Только уезжать отсюда надо так, чтобы нас никто не увидел. Как это сделать?

— Как стемнеет, подгоню машину проулками к задам дома, — сказал Луговой. — А вы вылезайте через окно.

…Думал ли когда-нибудь Шолохов, что придется ему бежать из собственного дома, да еще через окно! В темноте простился он с домашними, принял из дрожащих рук Анастасии Даниловны котомку с едой. Потом тихонько открыли окно, стали ждать знака от Лугового. Погорелов зашептал Михаилу в ухо:

— Ты вот мне дал харчишки, а я вспомнил, как шестнадцать лет назад, в такое же время, осенью, ты уезжал в Москву, а я тебе принес сала, помнишь? Ты еще брать не хотел. Не прогадал я! Теперь это сало ко мне вернулось! Нет, брат, это точно — судьба!

— Да, — сказал пораженный этим совпадением Михаил. — Только тогда я бежал один, а теперь мы бежим вместе…

— Тихо! — приложил палец к губам Иван. — Вроде — автомобиль…

Они прислушались. В звонкой тишине октябрьского вечера, действительно, появился звук, напоминающий приглушенную работу двигателя. Потом в саду зашуршало, а через некоторое время донесся тихий свист. Погорелое взвел курок нагана:

— Пошли.

Михаил полез первым, чтобы снизу помочь Ивану, если он замешкается со своей больной ногой. Но он, отдав револьвер Михаилу, сел на подоконник, перекинул ноги в сад и плавно, на руках, опустился на землю. Из-за деревьев показался темный силуэт Лугового.

— Готовы?

— Готовы. Все в порядке?

— Вроде так.

Низко нагибаясь под ветвями деревьев, они прошли по мягко пружинящему под ногами настилу из опавших листьев к калитке на задах. Погорелов высунулся наружу с наганом, осмотрелся.

— Давайте. Идите к машине не останавливаясь. Если что, я прикрою.

В нескольких метрах от калитки тихо урчал «газик» с потушенными фарами. Шолохов и Луговой беспрепятственно подошли к нему, сели. Потом залез и Погорелов.

Шофер повернулся к ним. Даже в темноте было видно, как он бледен.

— Куда едем? — хрипло спросил он.

— На Михайловку, — ответил Луговой. — До околицы едешь тихо, не зажигая фар, а дальше — дуй во весь дух! Не останавливай никому, кто бы тебе ни махал — хоть милиция, хоть НКВД! Вокруг работают переодетые враги. Понял?

— Понял… — упавшим голосом пробормотал шофер. — А если они стрелять начнут?

— Езжай еще шибче! А наганы и у нас самих найдутся.

— Только окна опустите, — посоветовал Погорелое. — Не пулей, так стеклами поранит.

Автомобиль, подвывая двигателем, тихо двинулся вперед. Несколькими пустынными улочками выбрались на шлях, водитель прибавил скорости. Здесь у плетней еще торчал кой-какой народ, но никто, по-видимому, не обратил особого внимания на почти бесшумно, как тень, скользящий по улице «газик». Беспрепятственно выехали за околицу, шофер включил фары. В снопах света вертелись желтые ладошки опадающих с деревьев листьев. Заскрежетал переключаемый рычаг скоростей, водитель поддал газу, в окошки ворвался и сразу пробрал их с головы до пят холодный, пахнущий овражьей сыростью ветер. Они полетели вперед через поднимающуюся над шляхом легкую дымку.

Михаил думал о том, что сказал ему Погорелов, о совпадениях, о судьбе. Да, все было похоже, только ехал он на автомобиле, а не на подводе, и в другую сторону. Снова степь, снова мгла, дрожащие далекие огоньки, едва приметные во тьме верхушки курганов. Все прочее куда-то исчезло: и прожитые годы, и борьба, и писательская слава, и значимость его имени для окружающего мира… Осталось только то, что было и шестнадцать лет назад: чувство бесконечности в груди, ощущение, что время и пространство — это одно и то же, что версты, пожираемые автомобилем, — это десятилетия, века… Промелькнуло за окном небольшое кладбище, блеснула в свете фар латунная табличка на кресте. И неведомое имя, начертанное на ней… Подумалось: а вдруг за следующим поворотом время начнет обратный отсчет, там будут еще живы те, чьи кости покоились на одиноком этом кладбище, и будут они по мере того, как летит к Сталинграду по шляху «газик», распрямляться и молодеть… Но разве он, как некий демиург, не делал то же самое со своими героями, когда писал «Тихий Дон»?

Судьба, судьба! Что значила она в его жизни? Этот путь, эта степь, эти вехи, кем-то разбросанные по ней, пронзительная мысль о жизни и смерти, изведанная им в отрочестве вместе с чувством бесконечности Вселенной, ядовитая сладость другого чувства, словно вывернувшего бесконечность наизнанку и оставившего от нее только его собственное, конечное тело, напутствие таинственного пастыря, Иван Погорелов, появившийся сразу после того, как пастырь исчез, кусок сала, который Иван завернул в порыжевшие капустные листья, Харлампий Ермаков, увидевшийся ему почему-то в ночном саду, при свете лампы, которую он держал в руках, Сталин с непроницаемым, отрешенным лицом, твердо говорящий: «Третью книгу «Тихого Дона» печатать будем!», стук погореловских шагов по лесенке, тепло его плеча рядом, лежащая на его коленях котомка с едой…

Все происходило так, как и должно было произойти, как написано было в таинственной, огромной, невидимой простым глазом книге судеб, Голубиной Книге, про которую в детстве рассказывала ему сказку маманя. «В Голубиной Книге есть написано: не два заюшка вместе сходилися, сходилася Правда со Кривдою»… Правда будет взята Богом с земли на небо, а Кривда пойдет по всей земле, «по всей вселенныя», придет к крестьянам православным, но вселится и в сердца тех, кто делает дела тайные, беззаконные, и падет на них сотворенное ими великое беззаконие.

…Они ехали через Займище, по глухим местам. Фары высветили здоровенный стог стена у дороги.

— Стой! — сказал Михаил. — Иван, гляди, хороший стог! Может, в нем и заночуешь?

— Добро, — кивнул Погорелов. — Ночи-то, и впрямь, холодные… Ну, прощевайте, други. Желаю, чтобы встретиться нам живыми и здоровыми. Привет товарищу Сталину!

— В Москве мы будем в гостинице «Националь», — сказал Михаил. — Скажешь администратору, чтобы он соединил тебя со мной по телефону. Или оставишь ему для меня записку.

— Посмотрим. Там, в «Националях» этих, «топтунов», полно. Ты не беспокойся — в нужный момент я появлюсь.

Они обнялись. Иван полез было из машины, да задержался.

— А Гоголя я прочел, — с улыбкой заявил он Михаилу. — Так что будешь в Москве, скажи товарищу Сталину, что вот, мол, товарищ Сталин, живет в городе Новочеркасске Иван Семенович Погорелов. Так и скажи: живет Иван Семенович Погорелов.

— Очень хорошо, — смеясь, тоном Хлестакова ответил Михаил.

Погорелое исчез во тьме.

— Извините, что так утрудили вас своим присутствием! — донеслось оттуда.

* * *

Добравшись благополучно сталинградским поездом до Москвы, Михаил с Луговым первым делом отправились в Кремль. Там Шолохов, на словах кратко обрисовав Поскребышеву ситуацию, оставил записку для Сталина: «Дорогой т. Сталин! Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу. М. Шолохов. 16.Х.38 г.».

Из Кремля пошли в «Националь», хотя Луговой и высказывал сомнения:

— Иван-то дело говорил. Гостиница прямо в центре, энкавэдэшников полно.

— Энкавэдэшники тебя в любой гостинице найдут. А здесь иностранцы живут, небось поостерегутся цирк с арестом устраивать, особенно если мы пальнем для острастки.

Михаил, хорошо знавший «Националь», попросил двухместный номер на втором этаже, у пожарного выхода. Заселились и стали ждать, без лишней нужды из номера не выходя.

Ждать пришлось долго, целую неделю. Друзья немного упали духом: если Сталин не торопится, то, может быть, правду говорил Гречухин, что он в курсе происходящего? Луговой каждый вечер чистил свой табельный ТТ и приговаривал:

— Нет, живым я им теперь не дамся! Не хочу больше в тюрьму!

Однако, как они ни конспирировались, в Москве нашлось достаточно людей, углядевших Шолохова. Однажды неожиданно заявился в «Националь» Фадеев, да не один, а с женой. Михаил, оставив ее со смущенно покашливающим Луговым, вызвал Фадеева в коридор, рассказал ему, почему ждет вызова к Сталину, и попросил его как секретаря Союза вмешаться в это дело. Уши Фадеева заалели. «Вот попал!» — клял себя он.

— Миша, ты же классик, — пропел своим тенорком Фадеев, — кто тебя тронет? Брось ты все это! Зачем ты хочешь подложить меня под органы? Все это скучно! Нам, как пристало классикам, самое время поужинать в «Яре», — он хохотнул, — с цыганами!

— Ну а если тебя арестуют там вместе со мной? — осведомился Михаил.

Внимательно посмотрев на него, Фадеев сказал:

— Шутник, ты, Миша. Ну что, идешь? Нет? Жаль.

И, забрав супругу, он быстро ретировался.

23 октября позвонил Поскребышев и вызвал Михаила в Кремль к шести часам вечера.

Сталин в кабинете был один. Он не ответил на приветствие Михаила, только молча протянул руку. Выслушал его тоже молча, не задав ни одного вопроса. Потом сказал:

— Нами получено письмо товарища Погорелова. Где он, кстати?

Михаил пожал плечами.

— Не знаю. На нас он не выходил. Наверное, перешел на нелегальное положение. Он же старый партизан.

— Ну, если партизан, в Москве не будет скрываться, поедет на Дон. Поищем.

— Товарищ Сталин, — тихо сказал Михаил. — Как так получилось, что мы, советские люди, вынуждены бежать из собственного дома, ночью, скрываемся, ходим, озираясь по сторонам, спим с оружием под подушкой? Что происходит? Почему люди, подобные Гречухину и Когану, получили такую власть в Стране Советов?

Сталин встал, провел рукой по усам. В глазах у него мелькнула ирония.

— А вам добренькие нужны, — глухо сказал он, уставив свой тяжелый взгляд на Михаила. — А что я буду с ними делать, с добренькими? Где и когда вы видели во власти добреньких? И сколько держалась такая власть?

— Но сами же вы не такой? — возразил Михаил.

Тут произошло то, что он запомнил на всю жизнь. Сталин подошел к нему совсем близко, по-прежнему глядя прямо в глаза.

— По-вашему, я добренький? — усмехнулся он. — То-то, я гляжу, вы какой-то не от мира сего. Ходите, жалуетесь мне, чуть что. Я злодей, товарищ Шолохов, и беспощадно давлю людей, которые мешают продвигаться вперед государственной машине. На моей совести загубленных жизней больше, чем волос на вашей голове. Мне добреньким уже никогда не стать. Я, — он уставил пожелтевший от табака палец в потолок, — бич Божий, хоть и в Бога не верю. Я не прозевал Гречухина. У меня просто других не бывает. Другие мне не нужны.

— Так, стало быть, Гречухин говорил правду? — с трудом спросил Михаил.

— Какую правду? О чем это вы? — Сталин отвернулся от него и вразвалку пошел по дорожке.

— Ну… что вы в курсе поручения, данного Погорелову…

Сталин остановился, снова повернулся к нему. Лицо его выражало удивление.

— Я сказал, что я не добренький. Но я не говорил, что я подленький. Я числю вас среди людей, нужных Советскому государству. Зачем мне вас уничтожать?

— Но я, — задумчиво сказал Михаил, — отдаю предпочтение в своих произведениях людям добрым и справедливым. Значит, если я нужен стране, то доброта и справедливость тоже ей нужны?

— А кто говорил, что не нужны? Вы, писатели, как раз и призваны восполнять то, что власть себе позволить не может. Однако вы меня немного удивили… — Сталин с любопытством смотрел на Михаила. — Я согласен, что Григорий Мелехов — справедливый. Но — добрый ли он? Искалечил жизнь Наталье… Убил много людей. Правда, иногда он не расстреливает красноармейцев, а берет их в плен. Но он, по-моему, не сильно переживал, когда снаряд попал в сарай с пленными красноармейцами.

— Григорий Мелехов человек чувства, порыва, — ответил Михаил. — Он не может быть добрым к Наталье, если не любит ее. Он не может любить красных, если они хотят его убить. Но он никогда не упускает возможности сделать добро, если для того нет серьезных помех. Да и как может существовать справедливость отдельно от добра? Вот вы, безусловно, справедливый человек. Я неоднократно имел возможность в этом убедиться. Но вы отвергаете даже мысль о том, что вы — добрый. Наверное, вы лучше знаете себя, чем кто бы то ни было. Я же знаю другое: когда вы в 33-м году помогли двум нашим районам, это был добрый поступок, что бы вы о нем ни думали.

— Значит, — усмехнулся Сталин, — я не совсем пропащий человек?

— Да иначе я бы не стал к вам и обращаться! Я все-таки писатель, знаю немного людей, хотя вы и считаете, что я не от мира сего.

Дверь бесшумно отворилась, вошел Поскребышев.

— Товарищ Ежов, — доложил он.

Сталин кивнул ему.

— Проси. Расскажите ему все, что рассказали мне, — повернулся он к Михаилу.

После визита к Сталину снова томительно потянулось ожидание. 29 октября оно было приятно нарушено появлением Погорелова. Он, как и наказывал Шолохов, был в новом костюме, правда, уже помятом. Михаил и Луговой накинулись на него с расспросами.

Иван рассказал, что в стоге он просидел несколько дней, решив, что как раз на станциях его и ищут. Когда продукты кончились, вышел под покровом темноты к железной дороге, прицепился к товарняку и уехал на нем в соседнюю область. Там купил костюм и потихоньку, меняя поезда, добрался до Москвы. На Главном почтамте написал заявление на имя Сталина, сдал его в комендатуру у Кремлевских ворот. Оттуда прямиком отправился на Курский вокзал и уехал к товарищу по гражданской войне. Жил у него несколько дней, а потом рискнул съездить в Новочеркасск, повидаться с семьей. На квартиру не ходил, а выследил жену и окликнул ее в темной подворотне. От нее узнал, что к ним домой звонил сам Поскребышев, секретарь Сталина, вызывал его в ЦК. Тогда Погорелое пошел прямо в горком, к секретарю Данилюку. Ему сразу дали машину до Луганска, а оттуда уже он поездом добрался до Москвы.

— Данилюк перед отъездом дал мне нашу газету «Знамя коммуны». — Погорелое достал из кармана вчетверо сложенную газету. — В ней когда-то писали, какой я есть беззаветный красный герой. А теперь написали, что я бывший царский полковник, снявший орден Красного Знамени с трупа настоящего героя и выкравший его документы! Спохватился Гречухин, работает!

— Ну а я точно так же с трупа беляка сумку с «Тихим Доном» снял! — воскликнул Михаил.

Посмеялись невесело. Потом Михаил рассказал Ивану о своем разговоре со Сталиным и Ежовым. Ежов был бледен, задавал отрывистые вопросы, не глядя Михаилу в глаза. Потом, минут через двадцать после прихода Ежова, Сталин отпустил Михаила, наказав сидеть в Москве и ждать очередного вызова.

— Значит, ты убедился, что Сталин ни при чем, — сказал Погорелов. — А Ежов?

— С Ежовым сложнее… Темная лошадка. Он Петра, Логачева и Красюкова год назад выпустил, но перед этим, на допросе, старался запутать их, выудить у них показания на самих себя. За Евдокимова стоял горой… Есть еще кое-что, личное впечатление… Не знаю, как вам и сказать… В общем, был я этой весной на сессии Верховного Совета. Поймал там Ежова, в очередной раз просил, чтобы провели новое расследование о все еще сидящих в тюрьмах вешенцах. А он говорит: «Ну что мы будем с вами на бегу о делах, приезжайте ужинать ко мне на дачу». Ну, думаю, так действительно лучше. Наивный! Приезжаю, выходит ко мне его жена, Евгения Соломоновна. А это, надо сказать, такая царица Савская, Саломея! Весьма соблазнительная штучка! Мужиков меняла как перчатки. Была замужем за внешторговцем Хаютиным, любовницей у Бабеля, Кольцова, Семена Урицкого. Познакомились, она сразу глазки начала мне строить. Прошли в столовую, а Женя эта садится не рядом с мужем, как водится, а со мной, чтобы, стало быть, на правах хозяйки за мной ухаживать, хотя там для этого прислуга вышколенная есть. Николай Иванович и бровью не ведет. Сидит, маленький такой, важный, крахмальную салфетку за воротник заткнул — такое ощущение, что над скатертью одна башка кудрявая висит. Ну, выпили, закусили малость, и я к делам своим повернул. Ежов слушает рассеянно, а Женя откровенно скучает, вздыхает белой грудью — как, мол, это скучно, аресты каких-то колхозников! Я — свое, а она начинает то ногой, то плечом как бы невзначай ко мне прижиматься и декольте своим прямо перед носом крутит. Я круглыми глазами смотрю на Ежова, как он на это реагирует, а он кушает себе спокойно и в ус дует. Ну, я закончил свое прошение с грехом пополам, отдал ему бумаги, а он пожал своими плечиками, буркнул: «Разберемся. Хотя мне кажется, после Шкирятова ничего нового мы здесь не найдем. Дело ясное». Я говорю: «Совсем не ясное, тут страдают честные люди, тут действуют враги…», — и начинаю по новой, а Женя эта вдруг завела патефон и тянет меня танцевать. Ну, неудобно отказываться, когда дама приглашает, пошел. Тут уж она на поворотах так стала ко мне прижиматься, что меня аж в жар бросило. Я ж не железный! А Николай Иванович сидит себе, как и раньше, ест сладкое, улыбается вежливо. Вернулись за стол, я перевел дух, открыл рот, чтобы снова о делах наших скорбных, а Женя мне: «Я работаю в журнале «СССР на стройке», и мы готовим номер, посвященный красному казачеству. Это такая удача, что Николай вас пригласил! Ведь такой номер немыслим без Шолохова» — и так далее, а сама снова ногой прижимается. В общем, весь мой пар в свисток ушел, серьезного разговора не получилось. Вышел от них, думаю: хорош нарком! Это уже что-то американское: он мне свою жену только что в постель не положил, чтобы от меня отвязаться! Потом, уже летом, когда я пришел в «СССР на стройке» как раз по вопросам казачьего номера, я снова увиделся с этой Женей. Она обрадовалась, а я решил сделать вид, что приударяю за ней, чтобы разузнать с ее помощью — что же за человек Николай Иванович? Уж очень он меня заинтересовал после того ужина!

— Да ладно тебе — «решил сделать вид»! — махнул рукой Петр Кузьмич. — Рассказывай! Небось хотел совместить приятное с полезным!

— Попрошу не перебивать… Но чуть я о нем — она ротик на замок и пальчиком грозит! Выучка! Но я же таких дамочек знаю, как у них языки развязываются. Пригласил ее пообедать в ресторан, в «Националь». Для отвода глаз взял с собой Фадеева, чтобы, стало быть, не компрометировать жену наркома. Когда он хорошенько выпил и закусил, я ему шепнул на ухо: «Саша, ты не оставишь меня погутарить вдвоем с дамой?» Он в этих вопросах понятливый, сразу поднялся, сказал: «Дела» — и был таков. Ну а я принялся усиленно угощать Евгению Соломоновну, комплименты ей говорить. Сказал, гад, что она мне нравится как женщина. Тут она стала пословоохотливей. В общем-то, узнал я не очень много, да и не то, что хотел, но… Стал спрашивать ее, счастлива ли она в личной жизни с мужем, а она мне тут и брякнула. — Михаил сделал многозначительную паузу, обвел глазами друзей. — Оказалось, Ежов со своей царицей Савской не живет как с женщиной. «А с кем же он живет?» — с наивным таким видом спрашиваю ее. «С женщинами — не живет», — отвечает.

— А с кем — с мужиками, что ли? — скривился Луговой.

— Точно так же и я у нее спросил. А она эдак бровью повела: понимай, мол, как хочешь, если не дурак. А теперь подумайте, что это значит, если он с мужиками спит.

— А что это значит? — заржал Луговой.

— Это, брат, многое значит! Обычный-то развратник на таком посту человек ненадежный — слишком многое скрывать приходится, а гомосексуалист тем более! Он зависит от любого человека, кто знает о его тайной страстишке! Знаешь, как говорят: «Коль начальник педераст, он и Родину предаст!»

— Слушайте, я знаю чекистов, — сказал Погорелое. — У особо рьяных из них просто не стоит — ни на жен, ни на любовниц.

— Может, и так, — вяло согласился Михаил.

…Они не знали, что в их номере к этому времени уже установили прослушивание. В этот же день, 29 октября, Евгения Соломоновна Хаютина-Ежова была по приказу своего мужа арестована и помещена на принудительное лечение в подмосковный психиатрический санаторий.

* * *

Погорелов провел в Москве уже больше суток, а вызова к Сталину все не было. Все эти дни Михаил и Луговой не брали в рот ни капли спиртного, ожидая звонка Поскребышева, а выпить, снять нервное напряжение очень хотелось с самого дня отъезда.

Да и тягостно было просто так, без дела, сидеть в гостиничном номере.

Погорелое, перейдя на «нелегальное положение», тоже, естественно, эти две недели постился. Шолохов и Луговой поменяли свой номер на трехместный (к великой досаде «слухачей», наверное), но втроем, как водится у русских людей, им вести трезвый образ жизни стало значительно труднее. Вечером 30 октября, когда день в очередной раз прошел впустую, Михаил сказал: «Баста! Нельзя же так измываться над православными! Уж лучше бы убили!» — и пошел в буфет за коньяком. С отвычки врезали крепко, забыв про бдительность… Около одиннадцати, когда буфет уже закрылся, Михаил неверными шагами, да еще придерживая Погорелова, который взялся его конвоировать, пошел в ресторан за новым «горючим». Хорошо знающий его «мэтр» выдал ему две бутылки «КС». Шолохов стал рассовывать их по карманам, наткнулся на наган, вытащил его, сунул «мэтру»: «Подержите, пожалуйста». Ресторанный служака испуганно отшатнулся. Погорелое, осклабившись, сграбастал оружие, пояснив «мэтру»: «Зажигалка».

Утром, продрав глаза, сели, небритые, опохмеляться. И тут резко зазвонил телефон. Это был Поскребышев. Он велел Шолохову и Погорелову немедленно ехать в Кремль, а Луговому сидеть и ждать у телефона. Почему он должен остаться, Михаил не понял, но думать над этим было некогда. Они наскоро побрились и побежали вниз, где их ждала машина.

Когда шли по кремлевскому коридору, Погорелов вдруг тихонько запел: «Эй вы, морозы, вы, морозы лютые…» Шолохов столь же тихо подпел ему, потом сказал:

— Вот вернемся, тогда споем во весь голос, или… — он показал пальцами решетку.

Поскребышев при их появлении потянул носом, прошипел:

— Вы что, с ума сошли? Ведь ваша судьба решается!

Шолохов и Погорелов повесили головы. Поскребышев отвел их в приемную, поставил на стол чай, бутерброды, фрукты. Потом всыпал в ладонь каждому по горсти кофейных зерен:

— Погрызите.

Михаил с Иваном попили чайку, пожевали зерен. Тут дверь открылась, и в глазах зарябило от чекистских ромбов. Поскрипывая сапогами и портупеями, в приемную вошли гуськом Гречухин, Коган, Щавелев и «Лука Мудищев». Они как ни в чем не бывало поздоровались с Шолоховым, демонстративно не замечая Погорелова, и молча уселись напротив. Михаил встал и пошел к Поскребышеву:

— Саша, я, конечно, не выдержал напряжения и выпил, каюсь. Но ты-то трезвый! Как же ты посадил меня в одной приемной со сволочами, которые хотели меня убить? По-твоему, это очень остроумно?

— Но куда же мне их девать? У нас же не дворец бракосочетаний, где жених с невестой ждут церемонии в разных помещениях. Успокойся. Тебе еще у Сталина с ними сидеть, привыкай. Ждать осталось совсем недолго. Сейчас подъедет Луговой.

Михаил вернулся в приемную, где в гробовом молчании сидели друг против друга Погорелов и энкавэдэшники. Через несколько минут появился Луговой, опешил на секунду, увидев Гречухина с компанией, но затем, придав рябому лицу невозмутимое выражение, подсел к Михаилу, шепнул ему на ухо: «Сейчас, когда я был у Поскребышева, к Сталину прошел Ежов».

В дверях показался Поскребышев.

— Товарищ Сталин приглашает всех, — сказал он.

Когда они вошли, в кабинете, за столом для заседаний, сидел с непроницаемым лицом один Ежов. Сталин расхаживал по дорожке. Он указал ростовским энкавэдэшникам на стулья рядом с их наркомом, потом подошел к Шолохову и Луговому, тепло поздоровался с ними и усадил напротив чекистов.

— А где товарищ Погорелов? — спросил генсек.

Михаил указал на Ивана. Сталин, улыбаясь, крепко пожал ему руку и указал на место рядом с Шолоховым. Тут открылась другая дверь, и из нее вышли члены Политбюро — Молотов, Маленков и Каганович. Они сели рядом с вешенцами. Сталин неторопливо оглядел всю компанию и сказал:

— Доложите, товарищ Шолохов, послушаем вас.

Михаил встал, собрался с мыслями:

— Я уже рассказывал несколько дней тому назад товарищу Сталину, что вокруг меня ведется враждебная, провокационная работа. Органы НКВД собирают, стряпают материалы в доказательство того, что я якобы враг народа и готовлю на Дону антисоветское восстание. Есть информация, что Гречухин, Коган и другие даже разрабатывают планы моего физического уничтожения. Я прошу положить этому конец, прошу ЦК оградить меня от подобных актов произвола. Подробнее о ростовском заговоре вам, наверное, доложит товарищ Погорелое.

— Пожалуйста, товарищ Погорелое, — сказал Сталин.

Погорелое рассказывал обо всем минут сорок. Сталин, обогнув стол, подошел к нему вплотную и так стоял, внимательно вглядываясь в лицо Ивана. Потом, вернувшись на свое место, он написал на листе бумаги несколько строчек и обвел их кружком.

— Все? — спросил Сталин, когда Иван закончил. — Гречухин, вам слово.

Бледный Гречухин сбивчиво, но решительно отрицал все рассказанное Иваном.

— Этот… человек, Погорелов — провокатор… Он развалил партийную организацию в Новочеркасске, которую возглавлял. Там свили гнездо матерые враги народа. Сейчас они дают показания на Погорелова, что он способствовал их вредительской деятельности. Учитывая, что он — в прошлом чекист, мы проявили… ничем не оправданный гуманизм… дали возможность ему исправиться… в качестве рядового секретного сотрудника. Но мы не учли, что Погорелов не просто пособник врагов народа… он сам — враг. Чтобы уйти от ответственности… и скомпрометировать органы, он сочинил эту гнусную ложь. Товарищ Шолохов ему поверил… Но товарищ Шолохов многим верит. Он традиционно находится под плохим влиянием руководства Вешенского района — Лугового, Логачева, Красюкова. Чтобы оправдать свои ошибки, приведшие к плохому урожаю, к падежу скота, они… вечно сочиняют небылицы о плетущихся вокруг них заговорах. Товарищ Шолохов неизменно их поддерживает, хотя и сам как член бюро райкома должен отвечать за непродуманные решения…

— Это к делу не относится, — перебил его Сталин. — При чем тут Шолохов? Евдокимов ко мне два раза приходил и требовал санкции на арест Шолохова за то, что он разговаривает с бывшими белогвардейцами. Я Евдокимову сказал, что он ничего не понимает ни в политике, ни в жизни. Как же писатель должен писать о белогвардейцах и не знать, чем они дышат?

Гречухин еще что-то хотел сказать в свое оправдание, но Сталин остановил его:

— Ваша точка зрения ясна. Послушаем начальника Вешенского отделения НКВД. Товарищ Лудищев! Вы знали о задании, якобы полученном Погореловым от Гречухина и Когана?

«Лука Мудищев» молчал, вытянув руки по швам, — его взяла такая оторопь, что он слова вымолвить не мог. Потом, едва ворочая языком от испуга, он все же сказал:

— О задании Погорелова я ничего не знал… Про анонимки на Шолохова знал, сам читал их немало…

— Но вот говорят, что вы с наганом в руках допрашивали казаков и требовали от них показаний на Шолохова, — продолжал Сталин.

— Нет, этого не было, — прохрипел багровый Лудищев.

Сталин проницательно посмотрел на него, потом отвернулся.

— Садитесь.

Тут с решительным видом попросил слова Коган. Сталин кивнул ему. Коган вскочил и выпалил:

— Я тоже считаю, что это — провокация! Я с Погореловым никогда не разговаривал и никогда его не вызывал, ни на каких квартирах с ним не встречался…

Иван поднял руку.

— Подождите! — прервал Сталин Когана. — Что вы хотели сказать, товарищ Погорелов?

— Товарищ Сталин! Они вам неправду говорят… У меня вот книжечка, в которой рукой Когана написан адрес конспиративной квартиры, где я с ним встречался.

«Ну, Иван, ну, голова! — восхитился Михаил. — А я-то и не придал значения, когда он мне эту страничку показывал! Вот уж сыщик так сыщик — высшей пробы!»

Категория: ШОЛОХОВ | Добавил: admin | Теги: монография о Шолохове, русский писатель Шолохов, нобелевский лауреат Михаил Шолохов, Биография Шолохова, книга о Шолохове
Просмотров: 113 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
ВИДЕОУРОКИ
ОБУЧАЮЩИЕ ФИЛЬМЫ ПО
   РУССКОМУ ЯЗЫКУ

ОТКРЫТЫЕ УРОКИ ДМИТРИЯ
   БЫКОВА

СКАЗКА

ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ

ЛЕКЦИИ ПО РУССКОЙ
   ЛИТЕРАТУРЕ


ВИДЕОУРОКИ ЛИТЕРАТУРЫ В
   11 КЛАССЕ


ПИСАТЕЛЬ КРУПНЫМ ПЛАНОМ

ТВОРЧЕСТВО ГОГОЛЯ

ТВОРЧЕСТВО САЛТЫКОВА-
   ЩЕДРИНА


ТВОРЧЕСТВО НЕКРАСОВА

ЛИТЕРАТУРА ВОЕННЫХ ЛЕТ

РОДОВОЕ ГНЕЗДО ПИСАТЕЛЯ

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

***

АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА. ХХ ВЕК

ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
***

ЛИТЕРАТУРНЫЕ
   ПРОИЗВЕДЕНИЯ НА БОЛЬШОЙ
   СЦЕНЕ



ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

ДЛЯ ИНТЕРЕСНЫХ УРОКОВ

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ

КРАСИВАЯ И ПРАВИЛЬНАЯ РЕЧЬ

ПРОБА ПЕРА

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ЗНАНИЯ

Поиск

"УЧИТЕЛЬ  СЛОВЕСНОСТИ"
РЕКОМЕНДУЕТ








ПАН ПОЗНАВАЙКО


Презентации к урокам


портрет Пушкина
ВЫШИВАЕМ ПОРТРЕТ ПИСАТЕЛЯ
Друзья сайта

  • Создать сайт
  • Все для веб-мастера
  • Программы для всех
  • Мир развлечений
  • Лучшие сайты Рунета
  • Кулинарные рецепты

  • Copyright MyCorp © 2016  Яндекс.Метрика Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru Каталог сайтов и статей iLinks.RU Каталог сайтов Bi0