Среда, 07.12.2016, 21:20

     



ПОРТФОЛИО УЧИТЕЛЯ-СЛОВЕСНИКА   ВРЕМЯ ЧИТАТЬ!  КАК ЧИТАТЬ КНИГИ  ДОКЛАД УЧИТЕЛЯ-СЛОВЕСНИКА    ВОПРОС ЭКСПЕРТУ
МЕНЮ САЙТА

МЕТОДИЧЕСКАЯ КОПИЛКА

НОВЫЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ

ПРАВИЛА РУССКОГО ЯЗЫКА

СЛОВЕСНИКУ НА ЗАМЕТКУ

ИНТЕРЕСНЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ПРОВЕРКА УЧЕБНЫХ ДОСТИЖЕНИЙ

Категории раздела
ЛОМОНОСОВ [21]
ПУШКИН [37]
ПУШКИН И 113 ЖЕНЩИН ПОЭТА [80]
ФОНВИЗИН [24]
ФОНВИЗИН. ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [8]
КРЫЛОВ. ЕГО ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [6]
ГРИБОЕДОВ [11]
ЛЕРМОНТОВ [74]
ЛЕРМОНТОВ. ОДИН МЕЖ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ [131]
НАШ ГОГОЛЬ [23]
ГОГОЛЬ [0]
КАРАМЗИН [9]
ГОНЧАРОВ [17]
АКСАКОВ [16]
ТЮТЧЕВ: ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК И КАМЕРГЕР [37]
ИВАН НИКИТИН [7]
НЕКРАСОВ [9]
ЛЕВ ТОЛСТОЙ [32]
Л.Н.ТОЛСТОЙ. ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [16]
САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН [6]
ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ [21]
ДОСТОЕВСКИЙ. ЕГО ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [7]
ЖИЗНЬ ДОСТОЕВСКОГО. СКВОЗЬ СУМРАК БЕЛЫХ НОЧЕЙ [46]
ТУРГЕНЕВ [29]
АЛЕКСАНДР ОСТРОВСКИЙ [20]
КУПРИН [16]
ИВАН БУНИН [19]
КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ [122]
АЛЕКСЕЙ КОЛЬЦОВ [8]
ЕСЕНИН [28]
ЛИКИ ЕСЕНИНА. ОТ ХЕРУВИМА ДО ХУЛИГАНА [2]
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ [25]
МАРИНА ЦВЕТАЕВА [28]
ГИБЕЛЬ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ [6]
ШОЛОХОВ [30]
АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ [12]
МИХАИЛ БУЛГАКОВ [33]
ЗОЩЕНКО [42]
АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН [16]
БРОДСКИЙ: РУССКИЙ ПОЭТ [31]
ВЫСОЦКИЙ. НАД ПРОПАСТЬЮ [37]
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО. LOVE STORY [40]
ДАНТЕ [22]
ФРАНСУА РАБЛЕ [9]
ШЕКСПИР [15]
ФРИДРИХ ШИЛЛЕР [6]
БАЙРОН [9]
ДЖОНАТАН СВИФТ [7]
СЕРВАНТЕС [6]
БАЛЬЗАК БЕЗ МАСКИ [173]
АНДЕРСЕН. ЕГО ЖИЗНЬ И ЛИТЕРАТУРНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ [8]
БРАТЬЯ ГРИММ [28]
АГАТА КРИСТИ. АНГЛИЙСКАЯ ТАЙНА [12]
СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ [33]
ФРИДРИХ ШИЛЛЕР [24]
ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС [11]
СТЕНДАЛЬ И ЕГО ВРЕМЯ [23]
ФЛОБЕР [21]
БОДЛЕР [21]
АРТЮР РЕМБО [28]
УИЛЬЯМ ТЕККЕРЕЙ [9]
ЖОРЖ САНД [12]
ГЕНРИК ИБСЕН [6]
МОЛЬЕР [7]
АДАМ МИЦКЕВИЧ [6]
ДЖОН МИЛЬТОН [7]
ЛЕССИНГ [7]
БОМАРШЕ [7]

Статистика

Форма входа


Главная » Файлы » СТРАНИЦЫ МОНОГРАФИЙ О ПИСАТЕЛЯХ И ПОЭТАХ » СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ

«Прежде чем писать, нужно жить»
12.12.2015, 21:26

«Я грустно живу в маленькой мрачной гостинице... Это совсем не весело...»
Понемногу, шаг за шагом преодолевает Антуан разочарования недавнего времени. Он в Париже. Снова в Париже. На этот раз он ищет здесь не знаний, не положения, а просто способа как‑то просуществовать. Он по‑прежнему вынужден беспокоить мать просьбами о денежной помощи. Письма его так же часты и нежны, как прежде, но в них сквозит невысказанная тревога, мучительное желание обрести хоть какую‑нибудь независимость. Место служащего на черепичном заводе не выход из положения. В крохотном бюро он рассчитывает доходы компании. «Мне это к лицу так же, как платье со шлейфом», – говорит он друзьям.
Конечно же, другое занятие, то, которым он занимается по ночам в своей комнатке, ему куда более «к лицу». Он пишет. Может быть, впервые пишет всерьез, возлагая на это занятие самые различные надежды: и надежду поправить финансы, и надежду найти утешение, а ко всему – обрести положение, известность. Пока что по‑настоящему его поддерживает в этом начинании только мать. И сын, признательный за доверие, извещает ее о том, как продвигается его «роман»: он «зреет страница за страницей». Пишет Антуан мало, он больше «заряжается», впитывает в себя и обдумывает впечатления окружающей жизни.
В надежде улучшить свои дела Антуан поступает в фирму «Сорер». Теперь он будет продавать грузовики. Но прежде он должен пройти стаж работы на автомобильном заводе – от рабочего до служащего отдела продажи.
Круг его впечатлений странен и противоречив. Большую часть времени он проводит среди рабочих на заводе, – но только времени. Он такой же рабочий, как и другие; как и они, он собирает грузовики. Но он отличается от них не только тем, что он здесь по воле случая. Пожалуй, любой слесарь‑сборщик имеет перед ним преимущество – его жизнь уравновешеннее. Ведь и то, что ждет Антуана впереди, совсем его не устраивает. И хотя его руки, привычные к работе, знакомые с моторами, с механизмами, быстро привыкают к новому ремеслу, ум его и сердце принадлежат старым, привычным знакомствам, от товарищей по лицею и до той же герцогини де Вандом, которая может пригласить на ужин.
Разумеется, контраст между блестящей светской публикой и тем, что видит Антуан вне ее круга, велик. И, конечно же, он отражается на поведении молодого человека. У двоюродной сестры Антуана Ивонны де Лестранж – светской дамы – он подчеркнуто отказывается от обеда, довольствуясь чаем: «Я не заработал на обед – значит, не должен обедать». Это и проявление независимости перед лицом тех, у кого ее достаточно. Это и невысказанное: «Я не ваш, я живу другим». И в то же время Антуана тянет к среде, с которой он связан общностью происхождения, может быть, особенно сильно потому, что здесь люди искусства, литературы, атмосфера, необходимая начинающему писателю, хоть он и чувствует, что не со знакомства с Андре Жидом, с Рамоном Фернандесом или с Гастоном Галлимаром нужно начинать. Ну что ж, тем лучше: знакомство со знаменитостями и их издателем только подстегивает Антуана, дает пищу для размышлении. Каждый писатель, бывающий в салоне Ивонны де Лестранж, внес в литературу что‑то сдое: свое восприятие мира, свое понимание жизни. И у Антуана будет свой взгляд, и он привнесет в литературу свой взгляд на мир, свое понимание жизни, свое особое видение. И Гастон Галлимар когда‑нибудь станет его издателем...
А пока что он находит слушателей и собеседников среди своих друзей: вернувшись в Париж, он вновь встречает Ринетту де Соссин, Эвсебио (под этой кличкой скрывается известный альпинист), с которым прежде так часто спорил.
«С ним невозможно спорить! – восклицает Эвсебио. – Он не дает слова сказать!»
Казалось бы, благовоспитанный приятель Антуана прав: разве можно спорить с несдержанным человеком, безусловно убежденным в собственной правоте? Но 'резкость возражений Антуана основана на долгих и глубоких раздумьях. К двадцати трем годам он успел разрешить для себя так много вопросов, неизбежно встающих перед каждым, кто берется за перо, что уже только поэтому можно верить в его литературное будущее.
«Вчера вечером, – рассказывает Антуан Ринетте, – я присутствовал при триумфе прелестного Эвсебио. Он расписывал перед полным залом, как поднимаются на горные пики, более заостренные, чем шпиль колокольни. Он небрежно щеголял своим героизмом, и пожилые дамы дрожали. Рассказ был неплох, но зато описания... Его „величественные вершины", фон неба, восходы и закаты солнца были слаще варенья и своими красками напоминали монпансье. Розовые пики, молочные горизонты, скалы, „позолоченные первыми лучами восходящего солнца". Предметы у него остаются абстракциями. Это „вершина", „закат", „заря" – вообще. Это взято напрокат из магазина бутафории.
Плох здесь метод, точнее – отсутствие видения. Нужно учиться не писать, а видеть. Писать – это уже следствие. Эвсебио берет какой‑нибудь предмет и всячески пытается его приукрасить... Это же трюк! Нужно подумать: «Как мне выразить это впечатление?» И образы родятся из той реакции, которую они вызывают в вас... Всегда исходите из впечатления. Тогда это не будет банальным... Посмотрите, как самые невнятные монологи у Достоевского выглядят логичными, необходимыми. Связь их чисто внутренняя... И интерес к ним не ослабевает... Невозможно создать живой персонаж, наделяя его достоинствами и недостатками и строя на этом роман. Его основа – пережитые чувства. Даже такое простое чувство, как радость, слишком сложно, чтобы его можно было придумать... Одна радость не похожа на другую. И нужно выразить именно это различие, собственную жизнь радости. Однако нельзя педантично ее объяснять. Необходимо выразить ее через ее проявления... Если же вы находите, что слова «радость» достаточно для того, чтобы передать со стояние вашего героя, это означает лишь, что герой ваш – бутафория, что вам нечего сказать».
Вот такой простотой и емкостью мышления обладает Экзюпери к двадцати трем годам. Можно подумать, он провел молодые годы не за штурвалом самолета» а в университете. А может быть, он и мыслит так ясно именно потому, что мыслит сам, без наставников, без нужды сдавать экзамены... Эти рассуждения Антуана – просто замечания по частному поводу. Правда, таких поводов представляется множество, и Антуан особенно гордится тем, что способен влиять на поступки людей, на их души.
Разве не лестно получить от товарища письмо с такими выражениями признательности:
«Я хорошо понял все, что ты мне сказал. Одинаково хорошо и то, о чем я впервые узнал от тебя, и то, что я смутно чувствовал в себе, а ты прояснил. Ты ведь умеешь думать и выражать свои мысли ясно и просто... Если бы ты знал, как я восхищаюсь той работой, которую ты проделал со мной, и ее результатом».
И Антуан, объясняя, почему он занялся воспитанием своего товарища, говорит:
«Я хочу видеть его живым человеком, а не книжным».
Это желание, во всяком случае в его первой части, останется навсегда любимейшим занятием Экзюпери, его главным промыслом на земле. «Видеть человека живым...» Желание далеко не всегда осуществимое. Но именно оно‑то и движет поступками Антуана.
Рене де Соссин надолго останется другом Антуана, может быть, как ему будет казаться, последним другом, связывающим его со сверстниками из парижского «света». И все же именно ей суждено было выслушать самые горькие суждения Сент‑Экзюпери о слое, в котором он рос. Нет, не социальные упреки, не противопоставление имущих неимущим лежат в основе его горьких суждений. Он и тут мыслит самыми общими категориями, стремится проникнуть в суть вещей. Он упрекает «людей света» в том, что они несерьезны , что духовную жизнь, доступную прежде всего им, они превратили в игрушку.
Началось все с обычного спора, какие заводили молодые люди в кондитерской «У белой дамы». В то время с большим успехом в Париже шли пьесы Пиранделло. Сестры Соссин наперебой восхищались «Арсеном Дюпеном» и «У каждого своя правда» в постановке братьев Питоевых.
Услышав слова восхищения, Антуан помрачнел. А когда младшая сестра Ринетты сравнила Пиранделло с Ибсеном, он взорвался:
– Как! Как вы можете сравнивать! Ваш Пиранделло – это же философия консьержки!
Такое высказывание в глазах девушек из хорошей семьи было нарушением всех приличий. Антуан почувствовал это и, вернувшись к себе, ночью написал Ринетте длинное письмо с извинениями. Но что за странные извинения! Они скорее похожи на серьезные и глубокие обвинения.
«Я бесконечно сожалею, что позволил себе это „философия консьержки", но вовсе не жалею о том, что взорвался.
Никто не имеет права сравнивать такого человека, как Ибсен, с господином Пиранделло. Первый писал, чтобы довести до сознания людей то, чего они не хотели понять. Он жил настоящими духовными проблемами... Наконец, удалось ему это или нет, но Ибсен стремился дать нам не новую разновидность лото, а духовную пищу...
...И с другой стороны Пиранделло; он, может быть, и замечательный драматург... но создан он и послан на землю для того, чтобы развлечь светскую публику и дать ей поиграть в метафизику, как прежде они играли в политику, в отвлеченные идеи и в драмы измен...
Поймите, пожалуйста, это не личный упрек... и не литературное пристрастие – было бы претенциозно с моей стороны так яростно на этом настаивать. Но здесь своего рода нравственная проблема...
Люди света несколько лет назад точно так же ухватились за беднягу Эйнштейна. Им захотелось ничего ни в чем не понимать, почувствовать великую растерянность, «дыхание неведомого». Эйнштейн был для них чем‑то вроде факира...
... Заметьте, если люди, как правило, и стараются развить свою память, знания, свое уменье красиво говорить, то почти совсем не стараются культивировать свою мысль. Они хотят правильно рассуждать, а не мыслить верно...
Вот поэтому‑то и нужно любить Ибсена, который все же апеллирует к пониманию людей, и отказаться от Пиранделло, от лжеголовокружения...
Первое качество, необходимое для понимания, – это бескорыстие, забвение себя, Светская же публика «получает удовольствие» от науки, искусства и философии, как получают удовольствие от потаскушки. Пиранделло – своего рода потаскушка...
Люди света говорят: «Мы перекинулись идейками», – мне они противны.
Я же люблю людей, крепко связанных с жизнью, с необходимостью есть, кормить своих детей и дотянуть до следующей зарплаты...»
И чтобы у Ринетты не осталось никаких сомнений насчет того, как относится Антуан к людям «света», он приводит разговор Леона Верта со светской дамой:
«– Но, сударь, – говорит дама, – если вы настаиваете на том, что людей нужно любить, зачем отбирать у них бога, высшее утешение?
– А затем, – отвечает собеседник, – чтобы они искали других богов и свернули вам шею.
Мне очень нравится это!» – добавил Антуан.
Эта резкость и категоричность суждений, за которую Антуан, впрочем, тотчас извиняется, оправдана силой его внутреннего развития. В его жизни наступает момент, когда взгляды и мысли окружающих уже не только не могут удовлетворить душевную жажду, но мешают исканиям себя, собственного лица. Светские салоны, необходимость придерживаться царящего там тона, эти шутливые представления знатным гостям: «Вот очень талантливый литератор!» – все это суета, это вытаскивает на поверхность жизни, мешает прислушаться к себе.
И поэтому очень кстати пришлась служба торгового агента – разъезды в одиночестве по заштатным городкам. Антуан завершил стаж на заводе, теперь он торговый агент фирмы «Сорер» с приличным заработком и не менее заманчивыми перспективами, о которых он тут же сообщает матери: пусть порадуется тому, что ее «взрослый» сын при деле.
Вынужденное, но втайне желанное одиночество скоро приносит плоды. Оказывается, что недовольство окружающими таит за собой более глубокое чувство‑сознание собственного несовершенства. А оно заставляет особенно строго выбирать собеседников, друзей, для того чтобы каждый прожитый день чему‑нибудь научил Антуана. Вот как рассказывает он матери о том, что с ним происходит:

«До востребования, Монлюсон, 1924 год
(департамент Аллье).
Дорогая мамочка!
Вот я и в этом славном городе Монлюсоне. Городе, который я нашел спящим в девять часов вечера. Завтра приступаю к работе. Надеюсь, как‑нибудь да пойдет, хотя конъюнктура и не блестящая.
Не надо слишком на меня сердиться за мое письмо к Диди, оно было написано под влиянием сильного волнения. Не переношу больше, если не нахожу того, чего ищу в ком‑нибудь. Каждый раз, как я замечаю, что склад ума, казавшийся мне интересным, на самом деле лишь нехитро слаженный механизм, я испытываю разочарование и отвращение. И я начинаю сердиться на этого человека. Я отстраняюсь от многих персон и от многих людей – это сильнее меня.
В этом маленьком салоне провинциального отеля напротив меня сидит великолепный «красивей». Он разглагольствует. Думается, это какой‑то местный землевладелец. Он глуп, никчемен, а шума много. Не переношу больше и этих людей. Если я женюсь и потом обнаружу, что жене нравится такая публика, я буду несчастнейшим из людей. Ей следовало бы любить только умных людей. Бывать у Н. и компании стало для меня совершенно невозможным: не могу больше открыть рта, меня там все поучают.
То, что я вам сказал относительно X...» не должно вас огорчить. У меня нет никакого уважения к этой лжекультуре, этой мании искать всяческие предлоги к выражению фальсифицированных эмоций, к этим избитым способам выражения чувств, чуждым истинному, питающему ум любопытству. Запоминать из прочитанного или увиденного только самое броское, только то, что может быть стилизовано! Не люблю этих людей, которые испытывают рыцарские чувства, когда на костюмированном вечере они выряжены мушкетерами.
Но у меня, мамочка, есть и настоящие друзья, которые меня знают лучше, чем те, другие, они обожают меня, и я отвечаю им тем же. Это доказывает, что я чего‑то да стою. Для родственников я остался поверхностным существом, болтуном и жуиром. Это я‑то, который даже среди удовольствий ищет, чему бы научиться, и который не выносит трутней из ночных кабачков, я‑то, который в их обществе почти никогда не открывает рта, потому что никчемные разговоры претят мне. Разрешите мне даже не выводить их из их заблуждения, это излишне.
Я такой отличный от того, чем бы я мог быть. Мне достаточно, что вы это знаете и немного меня уважаете. Вы прочли мое письмо к Диди не под тем углом зрения. Оно было вызвано отвращением, а не цинизмом. Когда за день намаешься, к вечеру становишься таким. Каждый вечер я подвожу итог прожитому дню. Если он был бесплоден для меня, я зол на тех, из‑за кого я потерял его и в кого я было поверил.
Не обижайтесь на меня также, что теперь я почти не пишу. Повседневная жизнь так незначительна и однообразна. О внутренней жизни говорить трудно: удерживает какое‑то чувство стыдливости. О ней так претенциозно говорить. А между тем вы не можете себе представить, насколько эта внутренняя жизнь – единственное, что имеет для меня значение. В ней происходит переоценка всех ценностей и даже в том, что касается суждений о других. Мне безразлично, что какой‑нибудь тип «добр», если его лишь легко растрогать. Меня – такого, как я есть, – следует искать в том, что я пишу, – это добросовестно выверенный и осмысленный итог всего, что я думаю и вижу. Тогда только, подведя этот итог, в тишине моей комнаты или в кафе я могу остаться наедине с самим собой, избежать общих мест, литературных трюков и с трудом выразить себя. И тогда я чувствую себя честным и добросовестным. Не выношу больше ничего броского, что, воздействуя на воображение, меняет угол зрения. Многие писатели, которых я любил за то, что они мне доставляли, без всякого с моей стороны напряжения ума, наслаждение наподобие щекочущих нервы эстрадных мелодий, теперь вызывают во мне подлинное презрение. Вы не можете также требовать от меня, чтобы я писал новогодние письма в день Нового года.
Я, мама, скорее жесток по отношению к самому себе и вправе отвергать в других то, что я отвергаю и исправляю в себе самом. Я больше ничуть не кокетничаю мыслями – такое кокетничанье ведет лишь к тому, что становишься между тем, что видишь, и тем, что описываешь. Как можете вы хотеть, чтобы я писал: принял ванну... или обедал у Жака... Мне так все это безразлично.
Я в самом деле люблю вас, мамочка, всей душой. Надо простить мне, что я не весь на поверхности, а глубоко внутри. Я такой, каким могу быть, и это иногда даже немного тяжело. Очень мало людей, с которыми я по‑настоящему откровенен и которые хоть капельку знают меня. Вы действительно единственная, которой я даю больше всего от себя и которая немного знает нутро этого болтливого, поверхностного типа, которого я предлагаю Н., потому что было бы почти отсутствием достоинства предлагать себя каждому.
Целую вас, мама, от всего сердца.
Антуан ».

Недовольство собой никогда не доходит у Антуана до самоотрицания, до отчаяния. Внутреннее беспокойство его имеет вполне ясную причину; он хочет освободиться от литературного, несамостоятельного взгляда на себя и на жизнь. К началу 1926 года он обладает уже первым весомым доказательством своего незаурядного таланта.
В салоне Ивонны де Лестранж в 1925 году Антуана знакомят с молодым человеком, его ровесником – писателем Жаном Прево. Антуан рассказывает о самолете, о новом мире, открывающемся тому, кто поднимается в небо. Техника и душа – новое в жизни человека и вечное ее начало, новая радость, рожденная их слиянием, – так представляет Антуан собеседнику круг своих впечатлений и мыслей.
– Я люблю слушать летчиков, – говорит Антуан. – Их рассказы лаконичны, как рапорты…
И сам он рассказывает о своих впечатлениях этим сжатым и точным языком, своим языком: «Мощные колеса придавили тормозные колодки. Трава, прибитая ветром от винта, как будто течет метров на двадцать позади... Рев мотора попеременно то затихает, то усиливается, наполняя воздух плотной, почти твердой средой, которая смыкается вокруг тела…
Медленно вырулив против ветра, пилот тянет на себя рукоятку подачи газа...
Земля натягивается под колесами и мчится, словно приводной ремень. Ангары на краю аэродрома, деревья, затем холмы возвращают горизонт, а сами ускользают». Это о взлете.
А вот о спуске: «Земля внушает доверие своими четко очерченными полями, геометрическими лесами, селеньями. Пилот ныряет, чтобы сильнее насладиться ею. Сверху земля выглядела голой и мертвой; самолет спускается – она одевается. Снова ее обтягивают леса; холмы и долины образуют перекаты: земля дышит».
Слушатель поражен точностью и строгостью рассказа, неожиданной красотой образа. Кроме того, он, человек опытный, знающий и начитанный, впервые слышит живой рассказ о самолете. До сих пор литература этим не интересовалась. Он знает об Антуане, что тот – бывший летчик, механик. Откуда же эта емкость фразы, изящество стиля?
– Но вы должны написать все это, – говорит Жан Прево.
Все это уже написано. Сент‑Экзюпери цитирует отрывки из своей первой книги. Каждую фразу он сначала продумал, взвесил, выверил и только потом записал. Он помнит наизусть весь текст.
Эта повесть (впоследствии утерянная) далеко не завершена. Сент‑Экзюпери называет ее «Бегство Жака Берниса». Почему бегство? В этом названии – нравственный смысл повести: молодой пилот бежит от пустой и никчемной жизни салонов к простому н прекрасному делу, которое приносит ему новую жизнь, новую и крепкую связь с землей.
Жан Прево – сотрудник журнала «Навир держан», который издает известная меценатка, ценительница современной литературы Адриенна Монье. Он приносит ей рукопись, и в апреле 1926 года огрызки, изображающие полет и смерть героя Экзюпери, появляются на страницах журнала, где несколько лет назад был напечатан один из первых рассказов Хемингуэя. «Это непосредственное искусство и дар достоверности кажутся мне удивительными у начинающего», – пишет в предисловии Жан Прево.
Друзья рады успеху Антуана. Но мыслят они его книжными штампами: Сент‑Экзю – это герой Бальзака, который завоюет своим пером богатство, славу, Париж и весь мир. Но этот «герой Бальзака» совершает совсем неожиданный для друзей поступок. Аббат Сюдур, прежний учитель Антуана в школе Боссюэ, представляет его некоему Беппо де Массими, человеку, весьма известному среди летчиков, директору авиакомпании «Латекоэр». Разговор между ними идет о службе, которую ищет молодой человек.
Высокий, застенчивый, Антуан как будто стесняется того, что занимает в кресле слишком много места.
Директор компании говорит:
– Вы пройдете испытания в Тулузе. В случае успеха вы будете назначены пилотом на наших линиях. В этой должности вы пробудете до особого распоряжения,
– А потом? – спрашивает Антуан, явно беспокоясь.
– Потом... Нашему начальнику эксплуатации нужен заместитель.
– Нет, нет, сударь... – говорит Антуки, краснея. – Я хочу летать, только летать!
Аббат Сюдур явно не понял душу своего бывшего ученика. Он устраивал ему карьеру...
– Хорошо. Когда хотите отправиться в Тулузу?
– Хоть сегодня вечером, если нужно.
– Ладно. Спросите там господина Бора, нашего начальника эксплуатации.
– ...Прощайте, – говорит Антуан друзьям. – Теперь я почтовый летчик.
– А как же литература, Сент‑Экзю? – спрашивает наивная Ринетта.
– Прежде чем писать, нужно жить, – следует ответ.
К этому можно добавить, что за год службы торговым агентом Экзюпери продал лишь один‑единственный грузовик...

Категория: СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ | Добавил: admin | Теги: биография Сент-Экзюпери, творчество Сент-Экзюпери, Антуан Сент-Экзюпери, книга о Сент-Экзюпери, Маленький принц
Просмотров: 120 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
ВИДЕОУРОКИ
ОБУЧАЮЩИЕ ФИЛЬМЫ ПО
   РУССКОМУ ЯЗЫКУ

ОТКРЫТЫЕ УРОКИ ДМИТРИЯ
   БЫКОВА

СКАЗКА

ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ

ЛЕКЦИИ ПО РУССКОЙ
   ЛИТЕРАТУРЕ


ВИДЕОУРОКИ ЛИТЕРАТУРЫ В
   11 КЛАССЕ


ПИСАТЕЛЬ КРУПНЫМ ПЛАНОМ

ТВОРЧЕСТВО ГОГОЛЯ

ТВОРЧЕСТВО САЛТЫКОВА-
   ЩЕДРИНА


ТВОРЧЕСТВО НЕКРАСОВА

ЛИТЕРАТУРА ВОЕННЫХ ЛЕТ

РОДОВОЕ ГНЕЗДО ПИСАТЕЛЯ

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

***

АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА. ХХ ВЕК

ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
***

ЛИТЕРАТУРНЫЕ
   ПРОИЗВЕДЕНИЯ НА БОЛЬШОЙ
   СЦЕНЕ



ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

ДЛЯ ИНТЕРЕСНЫХ УРОКОВ

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ

КРАСИВАЯ И ПРАВИЛЬНАЯ РЕЧЬ

ПРОБА ПЕРА

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ЗНАНИЯ

Поиск

"УЧИТЕЛЬ  СЛОВЕСНОСТИ"
РЕКОМЕНДУЕТ








ПАН ПОЗНАВАЙКО


Презентации к урокам


портрет Пушкина
ВЫШИВАЕМ ПОРТРЕТ ПИСАТЕЛЯ
Друзья сайта

  • Создать сайт
  • Все для веб-мастера
  • Программы для всех
  • Мир развлечений
  • Лучшие сайты Рунета
  • Кулинарные рецепты

  • Copyright MyCorp © 2016  Яндекс.Метрика Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru Каталог сайтов и статей iLinks.RU Каталог сайтов Bi0