Пятница, 09.12.2016, 01:02

     



ПОРТФОЛИО УЧИТЕЛЯ-СЛОВЕСНИКА   ВРЕМЯ ЧИТАТЬ!  КАК ЧИТАТЬ КНИГИ  ДОКЛАД УЧИТЕЛЯ-СЛОВЕСНИКА    ВОПРОС ЭКСПЕРТУ
МЕНЮ САЙТА

МЕТОДИЧЕСКАЯ КОПИЛКА

НОВЫЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ

ПРАВИЛА РУССКОГО ЯЗЫКА

СЛОВЕСНИКУ НА ЗАМЕТКУ

ИНТЕРЕСНЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

ПРОВЕРКА УЧЕБНЫХ ДОСТИЖЕНИЙ

Категории раздела
ПОЭТИКА ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ [35]
ПО СТРАНИЦАМ БЫЛИН [29]
РУСЬ КНИЖНАЯ [9]
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СИМВОЛ В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» [17]
ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ЛЕТОПИСЕЙ [40]

Статистика

Форма входа


Главная » Статьи » ДРЕВНЕРУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА » ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СИМВОЛ В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»

Сломайте мечи обесчещенные!

Поэт обратился с призывом объединить силы к одиннадцати князьям, но он не пренебрёг остальными. Напротив. Его мысль и воображение охватывают всю Русь вчера, сегодня и завтра, ибо его самая глубокая тревога порождается разобщением княжеств, отсутствием общерусской государственной власти. Идущие отсюда переживания и размышления — глубинная тема призыва к внукам Ярослава и Всеслава, повести о Всеславе и пророчества «О стонати Руской земли!». Это тема трагического развития сложного клубка внутренних и внешнеполитических противоречий.

«Ярославли и вси внуце Всеславли! Уже понизите стязи свои, вонзите свои мечи вережени» («Ярослава внуки и все внуки Всеслава! Да склоните ж знамёна свои, сломайте мечи обесчещенные!»). По форме тут — два повеления русским князьям, а по сути — два гневных обвинения. Смысл первого Д. С. Лихачев истолковал так: «Понизить, повергнуть или бросить стяг имело лишь одно значение — признание поражения. Стяг был символом чести, славы». Он же раскрыл основное содержание этого символа в контексте «Слова»: в каждой междоусобице был и победитель и побеждённый, но общим итогом всех было ослабление Руси — политическое, военное и экономическое.

Символика меча в Древней Руси была ещё более разнообразной, чем символика стяга. Меч —• это и боевое оружие князей, и предмет их чести и славы, и атрибут их клятв, и многое другое. «Вонзить мечи» — значит «с силой воткнуть их остриём»… Но во что? Поэт не уточняет, да здесь и не важно, во что — в землю, в дерево, ведь от этого не зависит смысл символа…. Меч, готовый к бою, должен быть свободным, а не воткнутым во что бы то ни было, а меч, призывающий к бою, должен быть поднят или нацелен остриём в сторону врага. Значит, меч, «вонзённый» во что‑то остриём, — это меч, исключённый из решения межкняжеских споров, меч, призывающий князей к отказу от междоусобных войн. Не на год и не на два, а навсегда. В этом отличие призыва «вонзить меч» от выражения «вложить меч в ножны», то есть лишь временно, на какой‑то срок прекратить боевые действия или войну.

Древнерусское прилагательное «вереженъ» не приведено в словарях; наверное, оно известно только по «Слову». В большинстве случаев «вереженъ» переводится как «повреждённый», «затупленный», «зазубренный» меч. Это значение вряд ли годится для символического контекста. Мечи у русских князей могли быть и зазубренными, и затупленными, хотя скорее были остро отточенными: войны требовали этого. Вред, причинённый княжеским мечам в результате усобиц, был, конечно, не физическим повреждением металла, а вредом нравственным, политическим. Соответственно этому и надо подыскивать эпитет при переводе на современный русский язык.

С большой силой и проницательностью вскрывает Поэт объективные причины, обусловившие оба требования к князьям: «Вы себя отторгли от дедовской славы! Это вы межусобными распрями нечестивых принялись приваживать на землю Русскую, на достояние Всеслава. На розни взросло ведь насилие от земли Половецкой!» Слава была важнейшей целью воинских походов и их важнейшим итогом. Не случайно она поставлена на первое место среди причин, которые дали Поэту право требовать от князей коренного пересмотра внутренней и внешней политики. Он решительно утверждает, что «слава» потомков Ярослава и Всеслава бесчестит этих князей. Слава «дедов» броней защищала Русь от врагов, но «внуки» сами разрушили броню. И Русь стала намного уязвимее для вражеских стрел.

Виною всему межкняжеские раздоры, междоусобные войны. Здесь корень зла. Может показаться, что Поэт и раньше высказывал эту мысль; «…и себе на погибель раздоры ковать» и «Князья меж собою раздоры куют, а по Русской земле нечестивые рыщут победно, дань по белке берут со двора». Конечно, и здесь есть мысль о взаимосвязи усобиц и вражеских нашествий. Но огромная разница в определённости связи причины со следствием. Теперь Поэт предельно ёмко выразил формулу Порочного Круга феодальной Руси — «На розни взросло ведь насилие от земли Половецкой1» Теперь Поэт–трибун обвиняет князей в том, что в основе половецких агрессий против Руси лежат их междоусобицы. И не только князей, которые, подобно Олегу Гориславичу, приводили половцев разорять Русь. Виноваты все, кто осуществлял политику усобиц и в силу этого независимо от их желания приманивал врагов на ослабленную Русь. «Крамолы» и «которы» создавали благоприятные обстоятельства для агрессивных нашествий на Русь. Земля Русская, включая и «достояние Всеслава», жестоко страдала от них.

Когда обособление княжеств перерастает во взаимную вражду и охватывает всю Русь, тогда нависает реальная угроза её порабощения соседними государствами. Поражения Игоря и Изяслава обнажили истину: Большая Беда Руси не в разгроме на Каяле или под Полоцком, а в укоренившихся жестоких распрях князей. Образно говоря, междоусобные войны и есть тот главный враг, в которого Поэт страстно призывает князей «вонзить свои мечи». Во имя спасения Руси и самих себя.

Теперь стала виднее обоснованность гневно–повелительной интонации призыва к Ярославичам и Всеславичам: в конечном счёте победителем междоусобных войн оказываются враги Руси. Примеров несть числа. Последние — разгром на Каяле и поражение Изяслава. Но были и худшие примеры.

В повествовании о Всеславе до сих пор достаточно не прояснено несколько мест. Труднее всего для понимания начало: «На седьмомъ веце Трояни връже Всеславъ жребий о девицю себе любу». Здесь бесспорно лишь то, что Всеслав бросил жребий, то есть принял решение типа «или–или», «быть–не быть».

Переходы рубиконов обычно вынуждаются критической ситуацией. Но в чём видел её Поэт? Об этом сказано глухо, как об обстоятельстве времени: Всеслав принял решение «на седьмомъ веце Трояни». Если Троян — восточнославянский языческий бог, «отвечавший» за ведение войн, то возникает недоуменный вопрос: а разве для богов на Руси вёлся хотя бы самый общий счёт времени? Ни о Трояне, ни о каком‑либо другом боге историки не располагают подобными сведениями. Боги считались бессмертными, и потому логично сделать вывод об отсутствии в языческой Руси хронологии богов типа «1–й век Трояна», «2–й век Трояна» и т. д. К тому же важно помнить, что слово «век» в древнерусском языке не имело значения «столетие». Оно обозначало «определённый период времени» —от продолжительности человеческой жизни («век земной») и до неопределённой длительности («век загробный»), Д. С. Лихачев предлагает «седьмой век Трояна» понимать так: «напоследок языческих времён». Однако его доводы вызывают возражения. Троян никем не считается главным богом дохристианской Руси, а потому он и не может символизировать её «языческий век» в целом. Он воплощал лишь историю войн языческой Руси, то есть войн межплеменных и войн с другими племенами. Следовательно, истолкование Д. С. Лихачева, строго говоря, должно бы быть «напоследок языческих войн».

Но вызывает возражения и его толкование иносказательного смысла числительного «седьмой»: «значение «седьмого» как последнего определяется средневековыми представлениями о числе семь: семь дней творения, семь тысяч лет существования мира, семь человеческих возрастов и т. д.». Д. С. Лихачев молчаливо имеет в виду одно из средневековых христианских представлений. Но Поэт был свободен от влияния христианской символики. Зато русский фольклор и символику фольклора, как это доказано многими исследователями, и в особенности Д. С. Лихачевым, Поэт плодотворно использовал в «Слове».

Число семь в русском фольклоре чаще всего имеет значение «много», «неопределённо много» — от двух и до «все»: «У семи нянек дитя без глаза», «Семь бед — один ответ», «Семеро одного не ждут», «Седьмая вода на киселе», «Криволин–татарин — вышина семь сажен», «Журавль семь вёрст болото месил», и т. п. В былине «Отчего перевелись витязи на Руси?» семеро богатырей (все) вступили в бой с неравной силой и погибли. Весьма характерно параллельное словоупотребление понятий «семибоярщина» и «многобоярщина». Седьмой в значении последний в русском фольклоре не встречается.

Исходя из вышеизложенного, стих «На седьмомъ веце Трояни» логично было бы истолковать примерно так: «когда насчитывалось уже много периодов войн под знаком Трояна». На Руси задолго до Всеслава начались войны родов, племён, княжеств. Наиболее распространённой была война междоусобная. Этот факт подтверждается лингвистикой: «усобица» по–древнерусски и есть «война». Поскольку Поэт соотнёс решение Всеслава с этим историческим опытом Руси, постольку оправдан вывод, что Всеслав хотел продолжить именно «троянскую» линию войн. Как и Игорь, он может быть назван «внуком» Трояна. Но жил он на сто лет раньше, когда «троянский» путь к вершинам власти не находился ещё в столь остром противоречии с требованиями времени.

Цель, которую поставил перед собой Всеслав, Поэт охарактеризовал как борьбу «о девицю себе любу». Исследователи, опираясь на аналогии, понимают иносказательный смысл выражения «о девицю себе любу» как «за город себе милый». Б. А. Рыбаков полагает, что имеется в виду Новгород, который Всеслав трижды захватывал. Д. С. Лихачев пишет, что под девицей здесь разумеется Киев, но в подтверждение своего мнения ограничивается ссылкой на княжение Всеслава в. Киеве. Меж тем Поэт даёт более веские основания высказаться в пользу Киева. Непосредственно за определением цели Всеслава он рассказывает о том, как князь добыл себе престол великого Киева.

Последовательность изложения в «Слове» всегда не случайна, а увязана со смыслом контекста и с замыслом. Здесь к тому же есть и очевидная композиционная нарочитость: Поэт нарушил хронологию важнейших событий в жизни Всеслава, поставив Киев (1068–1069 гг.) перед первым и вторым его походами на Новгород (1066 — 1067 гг.), перед битвой на Немиге (1067 г.). Если бы взятие Новгорода было жизненной целью Всеслава, то Поэту естественнее было бы выразить эту мысль, придерживаясь исторического следования событий, а не нарушая его.

В действительности путь к завоеванию верховной власти на Руси очень часто шёл через междоусобные войны. И Всеслав стал на этот путь. Вначале ему сопутствовал крупный успех. Он взял Новгород, один из могущественнейших городов, гордившийся славой Ярослава Мудрого. Но это означало, что он объявил войну наследникам Ярослава. Перчатка, брошенная Всеславом, была тут же поднята. Через год на реке Немиге (недалеко от Минска, то есть во владениях Всеслава) разгорелась одна из самых кровопролитных междоусобных войн. Всеслав потерпел страшное поражение от Ярославичей, но остался жив. Вскоре они заманили его в ловушку и, преступив клятву, бросили вместе с двумя сыновьями в поруб. Ярославичи ликовали. Но недолго. Ослабленные междоусобной борьбой, они были разгромлены половецким ханом Шаруканем. Недавние победители в междоусобной борьбе оказались побеждёнными в сражении, гораздо более важном для судьбы Руси. Исторические обстоятельства благоприятствовали Всеславу, и он овладел Киевом, изгнав оттуда своих недавних победителей. Осуществилась его мечта, цель его жизни. Но он также ликует недолго. От объединённых сил Ярославичей и польского короля Всеслав ночью бежит из Киевской земли. Вскоре он снова нападает на Новгород и захватывает его. Дальнейшая жизнь Всеслава, целых 30 лет, пока изучена плохо. Он сумел отвоевать Полоцк, где и прожил до конца своих дней. Таков ход исторических событий.

Поэт же в ином порядке рассказывает о бурном пятилетии в жизни Всеслава. Поэт начинает с крупнейшего успеха Всеслава — с последнего этапа в борьбе за Киевский «столъ». События мелькают, словно в калейдоскопе: Всеслав примкнул к восставшим киевлянам, дал им коней для борьбы с половцами, «в один прыжок» достиг Киева, присел на Киевский «златъ столъ». Цель жизни достигнута. Но он не может остановить бег боевого коня и заняться укреплением Руси. Снова прыжок, ночью, тайно от киевлян, теперь уже прочь от Киева. Телеграфный темп изложения красноречиво говорит о том, что Поэт не хочет останавливать внимание читателя на киевских событиях. Бегство от киевлян он изображает с антипатией. Сравнение с «лютымъ зверемъ» означает, что Всеслав покидал Киев, дико обозлённый на людей, — и это понятно: он сидел в Киевской яме 14 месяцев, а на Киевском престоле — около восьми. «Всеслав бежал в глухую полночь, как тать, и даже тьма была ему «враждебной» («синей»).

Ночной прыжок от Киева — и утром Всеслав в Новгороде. Эта фантастическая скорость — дань Поэта народной молве. О всех походах Всеслава на Новгород Поэт говорит словно об одном, уплотняя время, как в сказке. «Утро» в Новгороде — это символическое Утро побед Всеслава. Ритм убыстряется. Поэт подбирает лишь глаголы совершенного вида, выражающие однократное действие: вазни, отвори, разшибе, скочи. Из Новгорода ему пришлось сделать прыжок в свои половецкие владения, на Немигу.

Тут резко меняется темп изложения. Калейдоскоп остановился. Поэт как бы просит читателя спокойно вдуматься в иносказательное изображение битвы: «На Немиге, как снопы, стелют головы, и молотят цепами булатными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Берега кровавые Немиги не семенем добрым засеяны — засеяны костьми сынов русских». Поле битвы отождествляется с полевым током и с крестьянским полем, а битва — с обмолотом снопов. На хорошо знакомую русичу мирную картину молотьбы, отделения зерна от половы, уносимой ветром, наплывают образы кровавой сечи, жестокого взаимоиетребления русских воинов. Какой гигантский урон Руси нанесла одна лишь битва своих со своими! И это в момент нарастания половецкой опасности. Многие тысячи сильных молодых мужчин уже никогда не будут собирать урожай и никогда не встанут на защиту родины от её действительных врагов. Завтрашний день видится Поэту печальнее нынешнего. Когда поле засевается зерном, то посев предвещает новые радости, накопление новых сил. Когда же Русское Поле поливается кровью и засевается костьми сынов Руси, убитых во взаимной вражде, то из этого недоброго, мёртвого семени прорастает лишь новая смерть, кровавая месть и ненависть друг к другу. Таков символический урожай Немиги.

Поэт ни слова не сказал ни о победителях, ни о побеждённых. Он, конечно, знал, что Всеслав потерпел сокрушительное поражение, а Ярославичи победили. Но он знал и понимал другое — в междоусобных войнах победителями оказываются только враги Руси. Они часто опрокидывали все расчёты князей. Всеслав потерпел поражение от Ярославичей, но через год с небольшим стал властелином Киева, а Киевский князь Изяслав — изгоем. Вот какова диалектика междоусобной борьбы! Недаром — в нарушение хронологии событий, но в соответствии со своей главной идеей — Поэт после разгрома на Немиге возвращается к началу, к тому, как Всеслав управлял Киевской Русью.

Немига, увы, не образумила Всеслава. Днем, — и это было позитивным делом — он распределял власть на Руси, но Ночью продолжал политику междоусобных раздоров. Говоря метафорически, его княжение в Киеве было отмечено как светлым знаком Дня, так и тёмным знаком Ночи, то есть было противоречивым. Он не оставил бесцельного кружения по Руси, пристрастия к ночным стремительным броскам, которые Поэт снова сравнивает с «рысканием» волка. Употребление здесь творительного падежа — обычная форма сравнения, и только на этом основании вряд ли оправданно делать вывод, что Поэт, следуя былинам и преданиям, изображает Всеслава оборотнем. В «Слове» с волками сравниваются «куряне», «Гзакъ бежить серымъ влъкомъ», «Влуръ влъкомъ потече», Игорь мчится «босымъ влъкомъ» и даже Боян («рища в тропу Трояню»), Сравнение метаний Всеслава по Руси и по Половецким степям с бегом волка означает, что он мчался с невероятной скоростью, будто бы за одну ночь достигая далёкой Тмутаракани через многие сотни километров половецких владений. Это порождало легенды о Всеславе: он, мол, бросил вызов самому «великому» Хорсу, богу Солнца, и победил его в скорости бега.

Весьма необычно рассказывает Поэт о занятиях Всеслава, великого князя Киевского. Мельком, в стереотипных выражениях упомянув о его административно–судебной деятельности, он переносит все внимание на ночные «рыскания» Всеслава. Это похоже на краткий пересказ преданий о нём: сказочная, красивая гипербола и несвойственная Поэту малосодержательность. На мысль о чудесной быстроте передвижения Всеслава израсходовано 35 слов. В предельной резкости контраста мне видится скептическая улыбка Поэта: беглец, еле унёсший ноги с берегов Немиги — и вдруг соперник самого великого Хорса! Конечно, вольному воля, кто хочет верить — пусть верит, но во времена Поэта было хорошо известно, сколько дней и ночей надо затратить на тысячекилометровый путь до Тмутаракани. Я ощущаю иронию и в следующем стихе: «В Полоцке к заутрене ему звонили колокола святой Софии, — а он в Киеве звон слышал». Всеслав был язычником, испытывал свой жребий под знаком Трояна, и естественно, что христианские богослужения не посещал, а бегал от них, причём быстрее звука, спасаясь, словно нечистая сила, от колокольного звона «святой Софии».

Вера в оборотничество, конечно, ещё была во времена Поэта присуща многим людям. Но сам он, как показывает «Слово», не верил в это. История о Всеславе — тому доказательство. Поэт говорит: пусть Всеслав обладает исключительным даром перевоплощения, пусть он колдун, если кому‑то так видится его образ, пусть в его теле «вещая душа», но всё равно это ему ничего в итоге не дало, и он «часто беды страдаше». Во вред Руси и ему самому были его якобы нечеловеческие способности и вся его мятежная борьба.

Сквозь таинственно–волшебный ореол вокруг пятилетних кружений Всеслава просвечивает ясная интерпретация Поэта. Невероятная скорость перемещений? Секрет в том, что люди не видели, как и когда он пускался в путь и как он передвигался, потому что Всеслав ночью, тайно уезжал, ночью, тайно ехал, и лишь только у цели, по утрам, обнаруживалось его войско и он сам. Он был полуночный человек, а с ночью древний русич склонен был и в XI‑XII веках сплетать самые фантастические представления. Невероятное овладение Киевским престолом? Поэт пишет: Всеслав добился этого хитростью, и ниоткуда не следует, что колдовской, а также в силу сложившейся помимо его воли критической ситуации.

Все чары Всеслава оказались ему ни к чему в двух решающих поворотах судьбы: в сражении на Немиге и в сохранении Киевского престола. В последнем случае он, видимо, попросту струсил вступить в бой с тем самым Изяславом, который победил его на Немиге. Но ночь, помноженная на суеверие русичей, прикрыла чародейной вуалью и эту трусость.

Из рассказа Поэта о Всеславе (как и из повествования об Олеге Гориславиче) следует, что распри меж русскими князьями начались давным–давно и что действительно «на розни ведь взросло насилие от земли Половецкой». И не только внуки, но многие деды и прадеды виноваты в усобицах. Виноват и Всеслав. Но может показаться, что Поэт зовёт внуков Всеслава беречь и умножать как раз ту славу, которую он добывал, «расшибая» славу другого русского князя, Ярослава. Однако такое предположение кажется мне абсурдным. Поэт призывает князей навсегда прекратить усобицы, а не всаживать мечи в русские тела и головы, как это делал Всеслав в мятежные годы. Поэт объединяет славу Ярослава Мудрого и Всеслава в одном понятии «дедней славы», чтобы подчеркнуть её основное содержание. Это была (в итоге) слава победителей. И эту славу Поэт считает «достоянием» и призывает внуков её умножать.

Вместе с тем он снова резко осуждает междоусобицы. Композиция рассказа о Всеславе чётко делится на три части: на лаконичнейшую «реляцию» о его победах, яркое описание битвы на реке Немиге и на размышления о княжении в Киеве. Сражение на Немиге поставлено в центр повествования, изображено в ключе реалистического художественного символа. От восприятия этого массового побоища исходит бескомпромиссный идейный свет как на первую, так и на последнюю части рассказа. Это свет осуждения пути к высшей власти через междоусобные войны, пути к золотому Киевскому престолу по трупам русских людей. Даже князь исключительного, почти волшебного дарования потерпел крушение на этом пути. Жребий военного счастья оказался столь кровавым и переменчивым, что Всеслав, вернувшись через пять лет неистовой борьбы в родной Полоцк, видимо, не пожелал более испытывать судьбу и пускаться в авантюры. Он не смог подчинить себе других князей и единолично править Русью от Новгорода до Киева. Двигаясь по порочному кругу междоусобной вражды, он не смог разорвать его. И он похоронил свои надежды на «девицю любу» — на «самовластьца» всей Руси.

Повесть о Всеславе с новой стороны оттеняет главную идею «Слова». Она показывает иллюзорность упования на то, что Русь может спасти от Большой Беды один князь, без союза с другими, даже если он обладает выдающимися способностями. Чародей Всеслав, князь–легенда, очень быстро терпит сокрушительное поражение, все его планы рушатся. Причина, по мысли Поэта, в том, что Всеслав борется один против всех — и против Новгорода, и против Киева, и против половцев.

Заключительное суждение Поэта о мятежном пятилетии Всеслава не вполне ясно: «Аще и веща душа в дръзе геле, нъ часто беды страдаше». Кто страдал — душа или Всеслав? Построение стиха склоняет к тому, что речь идёт о страданиях души: подлежащее одно (душа) и сказуемое одно (страдаше), и они вполне согласуются, так как по–древнерусски окончание глагола в 3–м лице ед. числа имперфекта одинаково для мужского и женского рода: «Всеславъ страдаше» и «душа страдаше». Такому прочтению соответствует следующий перевод на современный русский язык: «Хоть и вещая душа в дерзком теле, но она часто страдала от несчастий». Но почти все переводчики делают из одного предложения два, добавляя ещё одно подлежащее и одно сказуемое. В итоге получается — разумеется, со многими вариантами по форме — такой перевод: «Хотя и вещая душа была у него в дерзком теле, но часто (он) от бед страдал».

Тут второе подлежащее «он» само собою разумеется, но нередко и пишется. Понятно, что стремление добавить за автора проистекает от намерения не править его, а лишь прояснить текст, который по правилам грамматики будто бы требовал в оригинале ещё одно сказуемое в имперфекте (напр., была, жила и т. п.) при существительном «душа». Сделаем это добавление, и для нас текст становится вполне ясным: «Хоть и вещая душа в дерзком теле была, но она часто страдала от несчастий».

Мне же думается, что для Поэта и древнерусского читателя предложение было вполне понятным без какого‑либо дополнения. Ведь здесь подводится итог пятилетних военных походов и приключений Всеслава, а не его посмертный итог. Следовательно, Поэт вполне мог в имперфекте сказать о душе Всеслава, что она страдала все эти годы, но не мог ни в одном прошедшем времени сказать, что душа была или жила в дерзком теле, так как в корне менялся бы смысл предложения. Так он мог бы написать только о Всеславе, который умер в его повествовании, т. е. в «Слове». У живого душа всегда есть в теле. А ведь в рассказе Поэта Всеслав не умирает.

Переводчики «Слова» часто разъединяют тело и душу Всеслава, хотя Поэт и не думал его хоронить. А вот кто‑то из переписчиков «Слова», понимая, что Поэт оставил Всеслава в живых, истолковал это по–своему, на христианский лад. Ему почудилось, будто Поэт дарует чародею бессмертие, чего православная церковь допустить, конечно, не могла. И переписчик — бог весть из каких, может, и из добрых побуждений — дописывает: «Тому вещей Боянъ и пръвое припевку, смысленыи, рече: «ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду суда божиа не минута». («И недаром славный Боян о нём придумал припевку: ни хитрому, ни удачливому суда божия не минуть».)

Но что даёт мне право считать это место «Слова» чужой вставкой, а не оригинальным текстом? Главный довод в том, что христианская дидактика чужда Поэту. Во вставке же она прочитывается двояко: как неотвратимое возмездие Всеславу–чародею, которое, согласно христианскому учению, настигает всех грешников в час Страшного Суда; и как обычная смерть, которая ведь тоже никого не минует. Однако первое значение явно доминирует. Да и зачем было бы привлекать христианскую догматику, чтобы просто сказать, что Всеслав умер? Если бы Поэт верил в догмат о Страшном Суде, который является одной из философских опор христианства, можно было бы не сомневаться, что «Слово» было бы пронизано духом христианской религии не менее, чем летописные повести о походе Игоря. Мы должны быть и благодарны неизвестному автору вставки: сколько было в «Слове» ситуаций, гораздо более подходящих для прославления христианства, а он ни одной не воспользовался. Жаль только, что худшую половину неуклюжей вставки дописчик «отдал» такому мастеру слова, как Боян. Читая вставку, никак нельзя вспомнить о «соловье старого времени». Потомкам пришлось смириться с вялым текстом вставки, в котором два слова («и пръвое») явно не нужны. Для лаконичного стиля Поэта «и пръвое» — это слова–паразиты, не выполняющие никакой целесообразной семантической функции. Ва всем «Слове», исключая концовку, не найти фразы с таким громоздким синтаксисом. Нет, невозможно уразуметь, в чём состоит хотя бы относительная близость вставки к стилю Поэта. Впрочем, четыре слова можно было бы, пожалуй, признать его: «Тому вещей Боянъ… рече…» Только вот вопрос по существу: зачем привлекать Бояна в качестве высшего судии, каковым Поэт его не считает? Тем более, что в якобы бояновском резюме возникает самоирония: вещий Боян, сам язычник, выносит христианский приговор чародею с вещей душой, и якобы придумал это все Поэт, знающий истинную (и очень разную) цену и тому и другому.

Вставка о Бояне чуждым Поэту языком излагает чуждые ему мысли. «Слова» она не только не украшает, но искажает в христианском духе. Чужда она и логике композиционного развития. От мысли о неизбежном возмездии каждому чародею на Божьем Суде вдруг делается бессвязный скачок в сторону — к мысли о предстоящих Руси тяжёлых бедах как следствии междоусобных войн. И в «Слове» нет ни звука о том, что князья, ведущие эти войны, — великие грешники и что их ждёт кара господня и т. д. Войны в этой плоскости Поэтом не изображаются и не осмысливаются.

Без вставки о Бояне дальнейшее композиционное развитие идёт в русле рассказа о Всеславе: мысль о его несчастиях и усобицах непосредственно стыкуется с мыслью о бедах Руси и завершается новым обобщённым выводом Поэта о междоусобных войнах.

Сопоставляя (мысленно) время «первых князей» Руси с «нынешним», синхронным событиям «Слова», Поэт с огромным драматизмом восклицает: «О стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвыхъ князей!». Пророчество о Русской земле, которая стонет от усобиц сейчас и будет ещё стонать в будущем, подытоживает рассказы о междоусобных войнах, Сон Святослава и его толкования, «Золотое Слово Святослава, Смешанное со Слезами», обращения Поэта к князьям и к внукам Ярослава и Всеслава, то есть почти все идейно–образное содержание «Слова». Из «первых» князей Поэт выбирает самое достойное, по его мнению, имя Владимира I и ставит его в пример своим современникам. На мой взгляд, Д. С. Лихачев толкует выражение «пръвыхъ князей» несколько расширительно, относя к ним также Олега, Игоря и Святослава. Конечно, само по себе это выражение не имеет точных хронологических рамок, но дело все в том, что Поэт в начале «Слова» сам поставил себе эти рамки («от старого Владимера до нынешнего Игоря»), и вот теперь в полном соответствии с замыслом возвращается к «старому Владимиру».

…Прилагательное «старый» имело в древнерусском языке различные значения — «достигший преклонного возраста: старший по возрасту; разумный, опытный; почтенный; прежний; старинный, древний; первый; прежний, брошенный, оставленный». В «Слове» оно употреблено четыре раза — «…Не лепо ли ны бяшетъ, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий…», «…та преди песнь пояше старому Ярославу…», «Почнемъ же, братие, повесть сию отъ стараго Владимера…» и «Того стараго Владимира нельзе бе пригвоздити…»

Хотя «ратные повести» были сочинены современниками Поэта, но по творческому методу («старым словесам») он относит их ко времени Бояна, т. е. к «первым временам». Следовательно, «старый» означает здесь «прежний, древний» и «первый». Однако в трёх остальных случаях это значение оказывается слишком узким, не охватывающим содержание эпитета «старый». В стихе «…старому Ярославу, храброму Мстиславу…» понятие «старый» выражает двоякое отношение. Во–первых, оно соотносится с «первыми временами» и имеет тут для Поэта значение «прежний, древний»; во–вторых — с определениями других князей, современников Ярослава («храбрый Мстислав», «прекрасный Роман Святославич…»), и тут оно получает значение «разумный, мудрый, опытный». В предложении «Того стараго Владимира…» сделан семантический акцент на сопоставлении «первых времён» и «первых князей» с временами и князьями нынешними (они имеются в виду), и в силу этого на первый план выступает значение «прежний, древний» Вместе с тем при сравнении военной политики «старого Владимира» (мудрой политики) с военной политикой Рюрика и Давыда (не мудрой) ясно ощущается и значение «разумный, опытный». Таким образом, в обоих случаях эпитет «старый» употреблён в двояком значении — «прежний» и «мудрый». Кроме того, эпитет «старый» снова синхронно соотносится с эпитетом «первый». Это склоняет меня к мысли, что Поэт под «старым Владимиром» всюду имел в виду Владимира I, а не его правнука Владимира Мономаха. В пользу этого говорит также и значение выражения «первые князья», применимое к Владимиру I и его сыновьям, но бессмысленное на хронологическом уровне Владимира Мономаха, когда Русью управляли многие десятки князей четвёртого колена от Владимира I. Предложение «Почнемъ же, братие, повеет сию отъ стараго Владимера…» даёт ещё один аргумент за Владимира I. Никто не спорит с тем, что за начало отсчёта в подобных случаях принимается не дата рождения князя, а дата получения им княжеского престола. Следовательно, те, кто считает, что здесь имеется в виду Владимир Мономах, должны вопреки тексту вывести за обозначенные Поэтом хронологические рамки «Слова» Ярослава Мудрого и Мстислава, закончивших жизненный путь до вокняжения Мономаха.

Поэт, думается, оставил своим далёким «внукам» уникальный ключ к спору о двух Владимирах. Он назвал «старым» Ярослава Мудрого (ум. 1054), но его внука, Владимира Мономаха, назвал «давным». Для Поэта, отличающегося строгой логикой мышления и изложения, было бы, по–моему, недопустимым называть того же самого Владимира «старым»: ведь тогда в «Слове» уничтожалось бы чёткое хронологическое значение эпитета «старый» и его соотнесённость с «первыми временами».

Итак, войны в «первые времена», и войны, которые вели «старые» князья, — это войны одного и того же исторического периода, примерно в сто лет, охватываемого княжением Владимира I, его сына Ярослава Мудрого и внука Романа Святославича.

В итоговом поучении Поэт настойчиво напоминает князьям, чрезмерно и опасно обособившимся в своих гнёздах–княжествах, о многочисленных инициативных походах собирателя Руси Владимира I. В напоминании есть привкус упрёка, чем и объясняется сильный акцент на предложении «нельзе бе пригвоздите къ горамъ Киевскимъ!». Увы, многих нынешних его потомков, плотно, как гвозди в стене, засевших в своих уделах, никак не удаётся выдернуть оттуда даже ради защиты Руси. За примерами не надо далеко ходить — Всеволод Суздальский, Ярослав Черниговский… Иной, более горький упрёк адресуется князьям «буйного» нрава, таким, как соправитель Киевской земли Рюрик и его брат Давыд. Их боевые знамёна развёрнуты, и они часто водят свои полки в походы, но, к сожалению, порознь друг от друга. Два типа князей, два типа обособления (сепаратизм и нейтрализм), но их итоговое влияние на судьбу Руси однопланово: распыление, разъединение сил, самоослабление русского государства. В этом корень зла. Но откликнутся ли князья на призыв Поэта? Он надеется, но без уверенности. Он надеется, что не зря прозвучит его страстное слово. Надеется и печалится одновременно: ведь великие примеры прошлого почти совсем не влияют на образ жизни и действий князей. Забыт даже Владимир I. Тревога не покидает Поэта.

Он ищет себе союзников. Ищет Большую Надежду для народа русского. Союзников Поэт находит в русском народе и лучших князьях, а Большую Надежду — в союзе Разума и Солнца, Разума и Природы.

На этом сцеплении творческих силовых полей рождаются знаменитый «Плач Ярославны» и прекрасные сцены побега Игоря из плена.

Категория: ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ СИМВОЛ В «СЛОВЕ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» | Добавил: admin (17.03.2014)
Просмотров: 476 | Теги: памятник литературы, урок литературы в шко, символы и образы в Слове о полку Иг, древнерусская ли, устное народное творчество, Слово о полку Игор | Рейтинг: 0.0/0
ВИДЕОУРОКИ
ОБУЧАЮЩИЕ ФИЛЬМЫ ПО
   РУССКОМУ ЯЗЫКУ

ОТКРЫТЫЕ УРОКИ ДМИТРИЯ
   БЫКОВА

СКАЗКА

ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ

ЛЕКЦИИ ПО РУССКОЙ
   ЛИТЕРАТУРЕ


ВИДЕОУРОКИ ЛИТЕРАТУРЫ В
   11 КЛАССЕ


ПИСАТЕЛЬ КРУПНЫМ ПЛАНОМ

ТВОРЧЕСТВО ГОГОЛЯ

ТВОРЧЕСТВО САЛТЫКОВА-
   ЩЕДРИНА


ТВОРЧЕСТВО НЕКРАСОВА

ЛИТЕРАТУРА ВОЕННЫХ ЛЕТ

РОДОВОЕ ГНЕЗДО ПИСАТЕЛЯ

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

***

АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА. ХХ ВЕК

ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
***

ЛИТЕРАТУРНЫЕ
   ПРОИЗВЕДЕНИЯ НА БОЛЬШОЙ
   СЦЕНЕ



ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ

ДЛЯ ИНТЕРЕСНЫХ УРОКОВ

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЕ ЗНАНИЯ

КРАСИВАЯ И ПРАВИЛЬНАЯ РЕЧЬ

ПРОБА ПЕРА

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ЗНАНИЯ

Поиск

"УЧИТЕЛЬ  СЛОВЕСНОСТИ"
РЕКОМЕНДУЕТ








ПАН ПОЗНАВАЙКО


Презентации к урокам


портрет Пушкина
ВЫШИВАЕМ ПОРТРЕТ ПИСАТЕЛЯ
Друзья сайта

  • Создать сайт
  • Все для веб-мастера
  • Программы для всех
  • Мир развлечений
  • Лучшие сайты Рунета
  • Кулинарные рецепты

  • Copyright MyCorp © 2016  Яндекс.Метрика Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru Каталог сайтов и статей iLinks.RU Каталог сайтов Bi0